Ступени к чуду: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За школой, где-нибудь в укромном уголке, сходятся три-четыре пацана. Они озираются, как заговорщики, долго шепчутся и наконец закуривают сигарету. То есть сигарету — слишком громко сказано. Обычно это окурок, «бычок». Один затянется, закашляется, глаза у него нальются слезами и его чуть не вывернет наизнанку. Тем не менее бычок переходит к следующему курцу, и каждый с важностью, как взрослый, выпускает изо рта или из носа пару дымков. Пробует, так сказать, запретный плод. И не потому, что курение доставляет удовольствие, а потому, что нам курить вообще запрещено. Пока это игра, но иной раз она заканчивается в учительской или, еще хуже, в кабинете директора.

Там, в директорской, мне случилось побывать только однажды и, как вы понимаете, не по своей воле. И хотя произошло это еще в первом классе, я помню все как сейчас.

А началось с кинофильма «Путевка в жизнь». Не знаю, как вы, а я смотрел его раз сто. Больше всего мне нравились кадры, когда беспризорник Мустафа вырезает лезвием у одной дамочки кусок каракулевой шубы. Он проделывает это с невероятной ловкостью, и дамочка не замечает даже, что стоит посреди улицы, выставив на всеобщее обозрение свои кружевные штанишки. После этого фильма я долго был как в угаре: передо мной маячила круглая рожа Мустафы с приплюснутым носом и узкими шельмовскими глазенками. Ох, как мне хотелось подражать ему! Но в наше время… Я, слава богу, не беспризорник, у меня есть и папа и мама, которые беспокоятся обо мне и готовы на все, лишь бы я хорошо учился и стал человеком. Вообще-то портить лезвием новенькую шубку — за это по головке не гладят. Но хотя бы лезвие я могу иметь? Просто так, для понту. Или карандаш заточить. Не бегать же без конца к родителям. Тем более что лезвий у нас полон дом: папа бреется каждое утро. В одном пакетике у него лежат новые лезвия, а в другом — использованные. Вот я и подумал: если вытащить из второго пакетика одно лезвие, папа не заметит (не считает же он их).

Глаза боятся, а руки делают. И коль уж я заимел собственное лезвие, как им не похвастать? С другой стороны, если до учителя дойдет, что я в школе играю с лезвием, он без лишних слов отберет его у меня.

Три перемены и четыре урока я держался. Но потом, уже по дороге домой, сказал Мишке Абзгарду:

— А у меня есть настоящее лезвие!

Он презрительно сморщил нос.

— Тоже мне редкость! Ну-ка покежь…

Я вытащил из портфеля «Родную речь» и открыл ее:

— Смотри, это то самое, которое было у Мустафы.

— Так я тебе и поверил! Нашел дурака…

Но я-то хорошо знал Мишку. Он нарочно так говорил — сбивал цену.

— А впрочем, — заметил Мишка таким тоном, словно делал мне большое одолжение, — я могу дать за эту цацку кусочек свинца на лянгу.

Я, конечно, рассмеялся.

— Кусочек свинца, который и копейки не стоит? За почти что новенькое лезвие? Да я бы за вагон свинца не стал меняться!

Теперь уже смеялся Мишка:

— Ха-ха! Твоей ржавой жестянкой только воду резать.

Он шмыгнул косом и пошел прочь, показывая тем самым, что торг окончен.

Я стоял как оплеванный. Последние слова Мишки болтались в моей голове, словно вишневые косточки в погремушке: «Ржавая… только воду резать…»

Передо мной замаячило плутоватое лицо Мустафы. Он подмигнул мне и шепнул на ухо: «А ну, братан! Как я тебя учил?» Долго не думая, я бросился вдогонку за Мишкой. Он был в новеньком темно-зеленом пальто с кроличьим воротником. Ему это пальто совсем недавно купили, и он пылинке не давал на него упасть. Подскочив сзади, я легонько полоснул лезвием по пальто. Вот и все…

Все? Неприятности начались на следующий день, когда меня прямо с урока вызвали к директору. Мишка уже был там. И больше того, там была его мама. Он стоял опустив голову и сопел. А она держала в руках его зеленое пальто. Длинный разрез от воротника до самого хлястика четко обозначался на спине как раз в том месте, где я вчера провел лезвием. Клок розоватого ватина торчал из разреза, как дразнящий язык. И кто бы мог ожидать, что старое ржавое лезвие так здорово режет?

— Ну?.. — выжидательно сказал директор Иван Кузьмич, и его черные чапаевские усы с острыми кончиками закрутились, как два рожка.

У меня внутри все застыло, как студень в тарелке. Сейчас Иван Кузьмич позвонит «куда надо», приедет милицейская машина и отвезет меня прямо в колонию, туда, где сидел когда-то Мустафа со своими дружками.

Как закончилось это дело? В колонию меня не забрали и даже из школы не исключили. Кашу пришлось расхлебывать моим родителям. О трепке, которую задал мне папа, распространяться не приходится, а на школьной линейке меня опозорили так, что я до сих пор краснею…

Вообще в школе стало интересно. Особенно в последнее время. Небось думаете, опять что-то приключилось? Нет, просто мы готовим к Новому году спектакль «Двенадцать месяцев». Вот уже несколько недель мы собираемся в актовом зале и репетируем вместе с Сатиром Федоровичем. Он — главный режиссер, а мы — артисты.

Я частенько слышу от мамы: «Ты у меня артист!» Почему же во время репетиций я вдруг забываю, что у меня есть язык, руки, ноги и что ими надо что-то делать? В спектакле я изображаю профессора, хотя никогда в жизни профессором не был. Больше того, по пьесе я не просто профессор, а учитель одной принцессы — дикой козы, строптивой и упрямой лентяйки. Дочь короля — что с нее возьмешь? В школу она, понятно, не ходит, да и зачем ей, принцессе, школа, если настоящий профессор лично таскается к ней и проводит в ее хоромах диктанты:

Но она и диктанты писать не хочет: принцессам-де ни к чему писать грамотно. И чтобы избавиться от зануды-профессора, она приказывает заточить его в темницу. Здорово, а? Только в театре такое увидишь.

Но Сатар говорит, что играть надо как в жизни, иначе нам никто не поверит. И хотя живого профессора я никогда не видел, живого учителя вижу каждый день. Я вышагиваю по сцене туда-обратно (каждый шаг — три метра, не меньше) и нараспев диктую:

Сатар в целом одобряет мою игру. Но диктовать, говорит он, надо немножко тише, а то публика в зале оглохнет. Ладно, можно и тише. Но падать на колени и просить Зинку Богомолову, чтобы она меня помиловала… не дождется! В самом деле, почему я должен бухаться к ее ногам, между прочим довольно толстым? В чем моя вина? Если ей лень учиться, я должен страдать? Где справедливость? Ноги у меня деревенеют, и я превращаюсь в настоящий шкаф.

К тому же Зинка без конца ко мне придирается. Да и ротик у нее как на шурупчиках — никогда не молчит.