Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий (репринт, старая орфография): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Съ своей стороны Людовикъ ХУ приступилъ къ сближенію съ Россіею самымъ ухищреннымъ способомъ. Въ Парижѣ проживалъ въ ту пору, изгнанный изъ предѣловъ королевства великобританскаго, одинъ изъ приверженцевъ падшей династіи Стюартовъ, кавалеръ Дугласъ-Макензи, родомъ шотландецъ, всею душою ненавидѣвшій англичанъ. Иностранное происхожденіе кавалера, повидимому, вѣрнѣе всего отклоняло бы въ Петербургѣ мысль о томъ, чтобы онъ могъ быть тайнымъ агентомъ французскаго короля. Поэтому, а также разсчитывая на ловкость и проницательность Дугласа, Людовикъ XV предложилъ ему отправиться въ Петербургъ для политическихъ рекогносцировокъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ подумывалъ о томъ, кого бы дать ему въ помощники. Такъ какъ самая главная задача посольства Дугласа состояла въ личномъ сближеніи короля съ императрицей Елисаветой Петровной, то и представлялась надобность подъискать въ пособники Дугласу такую личность, которая, не навлекая на себя никакого подозрѣнія, могла бы проникнуть въ покои императрицы и бесѣдовать съ нею съ глазу на глазъ. Совершенно подходящей къ тому личностью представился королю переодѣтый въ женское платье кавалеръ д’Еонъ.

Но если у самаго короля явилась мысль воспользоваться женоподобіемъ д’Еона для своихъ политическихъ цѣлей, то тѣмъ не менѣе предстоялъ еще при этомъ особый вопросъ, достанетъ ли у переодѣтаго въ женское платье кавалера умѣнья выполнить, какъ слѣдуетъ, тѣ важныя государственныя порученія, которыя возлагались на него вмѣстѣ съ роброномъ, фижмами и со всѣми другими принадлежностями тогдашняго женскаго туалета? Особыя обстоятельства способствовали разрѣшенію этого вопроса въ пользу д’Еона.

Среди близкихъ къ Людовику ХV царедворцевъ былъ принцъ Конти, происходившій изъ фамиліи Конде, которая вела свое начало отъ младшей линіи бурбонскаго дома и, слѣдовательно, считалась родственною королевской династіи. Дѣдъ этого принца Конти-Франсуа-Луи (род. 1664, ум. 1709 г.) пріобрѣлъ себѣ громкую воинскую извѣстность въ битвахъ при Штейнкеркѣ, Флерюсѣ и Нервиндѣ и этой извѣстности былъ обязанъ тѣмъ, что въ 1697 году, по смерти короля Яна Собѣсскаго, былъ избранъ на польскій престолъ. Ему, однако, не удалось покоролевствовать въ Польшѣ, такъ какъ его успѣлъ отстранить отъ короны Піастовъ и Ягеллоновъ болѣе счастливый и болѣе близкій къ Польшѣ соперникъ — Августъ II, курфирстъ саксонскій, и пока французскій принцъ собирался въ Варшаву, Августъ II былъ уже тамъ. Тѣмъ не менѣе внукъ его былъ не прочь отъ притязаній на королевско-польскій вѣнецъ и притязанія эти, повидимому, готовы были осуществиться, когда въ началѣ 1745 года неожиданно явились въ Парижѣ нѣкоторые польскіе магнаты съ порученіемъ отъ значительнаго числа своихъ соотечественниковъ — предложить принцу Конти голоса въ его пользу при выборѣ государя на польскій престолъ. Людовикъ ХV не находилъ для себя удобнымъ лично вмѣшиваться въ это дѣло, а потому поручилъ самому принцу Конти вести непосредственно переговоры съ польскими депутатами на счетъ сдѣланнаго ему предложенія.

Такой выдѣлъ польскаго вопроса изъ общей системы дѣлъ, касавшихся внѣшней политики Франціи, послужилъ началомъ къ выдѣлу изъ этой системы и нѣкоторыхъ другихъ дѣлъ, непосредственное веденіе которыхъ принималъ на себя самъ король, имѣя въ этомъ случаѣ своимъ ближайшимъ помощникомъ принца Конти, въ завѣдываніе котораго перешла мало-по-малу вся политика Франціи по дѣламъ сѣверныхъ государствъ. Поэтому, такъ какъ посылка д’Еона касалась Россіи, то главнымъ совѣтникомъ короля и явился принцъ Конти. Въ свою очередь, честолюбивый принцъ не терялъ надежды быть рано или поздно на польскомъ престолѣ, который казался ему какъ-бы наслѣдственнымъ, а потому ему было очень кстати имѣть въ Петербургѣ, — гдѣ главнымъ образомъ должна была происходить развязка каждаго возникавшаго въ Польшѣ вопроса, — вполнѣ вѣрнаго и преданнаго ему человѣка, а такимъ человѣкомъ онъ могъ считать д’Еона, съ которымъ достаточно сблизился по особому случаю.

Надобно сказать, что принцъ Конти, мѣтя на польскій престолъ, не забывалъ, по врожденной склонности, и служенія музамъ — онъ былъ стихотворецъ, хотя и изъ очень плохихъ. Главнымъ затрудненіемъ, при постоянномъ почти кропаньѣ имъ стиховъ, было пріисканіе рифмы. Свѣтлѣйшій поэтъ пріискивалъ ихъ съ чрезвычайнымъ трудомъ и самымъ усерднымъ его помощникомъ въ этихъ занятіяхъ былъ кавалеръ д’Еонъ. Благодаря нѣкоторымъ своимъ сочиненіямъ, обратившимъ на себя вниманіе публики, д’Еонъ попалъ въ кругъ тогдашнихъ лучшихъ французскихъ писателей, а черезъ нихъ онъ свелъ знакомство съ принцемъ Конти.

Поэтому, когда Людовикъ ХV сообщилъ принцу свое предположеніе о посылкѣ ко двору императрицы Елисаветы Петровны съ кавалеромъ Дугласомъ переодѣтаго въ женское платье д’Еона, то онъ нашелъ со стороны своего совѣтника самую сильную поддержку этому предположенію. Сохранилось извѣстіе, что на такую таинственную посылку д’Еона имѣла большое вліяніе и маркиза Помпадуръ, которая, извѣдавъ на опытѣ какую можетъ имѣть женщина силу въ государственныхъ дѣлахъ, внушала королю, что сближеніе между нимъ и русскою императрицею съумѣетъ лучше всего устроить женщина. Посылая въ Петербургъ д’Еона подъ видомъ дѣвицы, король какъ будто слѣдовалъ и внушеніямъ своей фаворитки, которая если и не вполнѣ, то все же до нѣкоторой степени могла быть довольна новою, небывалою еще затѣею его величества.

Такимъ образомъ поѣздка д’Еона въ Петербургъ была рѣшена окончательно.

Для отстраненія всякаго недоразумѣнія относительно дѣли поѣздки обоихъ кавалеровъ, было положено, что Дугласъ отправится въ Россію подъ видомъ частнаго лица съ порученіемъ относительно закупки мѣховъ, а д’Еона будетъ выдавать за свою племянницу. Кромѣ того, Дугласъ могъ выдавать себя и за ученаго путешественника, такъ какъ его спеціальностью была геологія. При отправленіи Дугласа въ Петербургъ, ему вмѣнено было въ обязанность ознакомиться съ внутреннимъ положеніемъ Россіи, съ состояніемъ ея арміи и флота и съ отношеніемъ къ императрицѣ разныхъ придворныхъ личностей и партій и со всѣмъ тѣмъ, «что можетъ бытъ полезно и любопытно для его величества». О всѣхъ своихъ наблюденіяхъ въ Россіи, Дугласъ долженъ былъ составлять только краткія, отрывочныя замѣтки и могъ обратить ихъ въ систематическое изложеніе не иначе, какъ только по возвращеніи своемъ во Францію. Не трудно догадаться, что такое условіе было поставлено съ тою цѣлью, чтобы Дугласъ не могъ напечатать своихъ замѣтокъ въ видѣ сочиненія и тѣмъ самымъ открыть передъ публикою такіе факты и обстоятельства, которые до извѣстнаго времени должны были быть извѣстны только королю и самымъ довѣреннымъ его лицамъ. Собственно королю Дугласъ могъ написать изъ Петербурга только одно письмо и то условнымъ языкомъ, для чего и были приняты выраженія, относящіяся къ торговлѣ мѣхами. Такъ, «черная лисица» должна была означать англійскаго посла въ Петербургѣ — кавалера Вилльямса Генбюри; выраженіе «горностай въ ходу» означало преобладаніе русской партіи. Если бы Австрія взяла перевѣсъ въ Петербургѣ, то Дугласъ долженъ былъ сообщить королю, что «рысь въ цѣнѣ», такъ какъ подъ «рысью» подразумѣвался Бестужевъ-Рюминъ, сторонникъ Австріи; если же кредитъ его у императрицы сталъ бы уменьшаться, то Дугласъ долженъ былъ сообщить, что «соболь падаетъ въ цѣнѣ».

Инструкція, данная Дугласу 1-го іюня 1755 года, была написана такимъ мелкимъ шрифтомъ, съ такими сокращеніями, что она хотя и была довольно обширна по содержанію, но могла быть спрятана между стѣнками табакерки.

Въ началѣ этой инструкціи говорилось: «положеніе Европы вообще, смуты, возникшія въ прошедшемъ году въ Польшѣ, и готовыя, повидимому, возобновиться; участіе, принятое въ нихъ петербургскимъ дворомъ и опасеніе, что Англія, въ непродолжительномъ времени, при посредствѣ своего посланника, кавалера Вилльямса, заключитъ договоръ съ Россіею о субсидіяхъ, все это требуетъ тщательнаго наблюденія за образомъ дѣйствій русскаго двора».

«Уже съ давнихъ поръ — говорилось въ инструкціи — его величество не имѣетъ въ Россіи ни посланника, ни министра, ни консула, почему королю почти совсѣмъ неизвѣстно положеніе этой страны, тѣмъ болѣе, что характеръ націй, а также ревнивый и подозрительный деспотизмъ правительства не допускаютъ возможности вести даже обыкновенную корреспонденцію, какъ это дѣлается въ отношеніи другихъ государствъ». Затѣмъ, послѣ указанія тѣхъ выгодъ, какія представляетъ посылка въ Россію Дугласа, какъ англійскаго подданнаго, слѣдуютъ подробныя наставленія, гдѣ онъ долженъ побывать и что ему нужно сдѣлать.

Чтобъ избѣгнуть разспросовъ при большихъ германскихъ дворахъ, Дугласу и д’Еону предписывалось въѣхать въ Тернію черезъ Швабію и оттуда отправиться въ Богемію, подъ предлогомъ осмотра, съ ученою цѣлью, тамошнихъ рудниковъ. Познанія его въ минералогіи должны были придать полную вѣроятность путешествію, предпринятому съ подобною цѣлью. Для большаго же въ этомъ убѣжденія нѣмцевъ, Дугласъ долженъ былъ изъ Богеміи поѣхать въ Саксонію подъ предлогомъ осмотра фридбергскихъ рудниковъ. Отсюда ему слѣдовало направиться въ Данцигъ черезъ Силезію, Варшаву или Торнъ, или черезъ Прусскую Померанію во Франкфуртъ на Одерѣ, и оттуда въ Данцигъ, какою угодно ему дорогою. Изъ Данцига черезъ Пруссію онъ долженъ былъ проѣхать въ Курляндію, чтобы собрать тамъ свѣдѣнія о положеніи герцогства Курляндскаго; о томъ, какъ смотритъ тамошнее дворянства на низложеніе герцога Бирона, а также о тѣхъ видахъ, какія имѣетъ Россія на эту страну. Ему поручено было также собрать тамъ свѣдѣнія о финансахъ Курляндіи, и о системѣ тамошняго управленія, и о числѣ русскаго войска, расположеннаго въ герцогствѣ. Изъ Курляндіи чрезъ Лифляндію Дугласъ и д’Еонъ должны были отправиться прямо въ Петербургъ. По прибытіи туда, ему слѣдовало распространить и поддержать слухъ, что онъ путешествуетъ изъ одной только любознательности, и войти въ сношенія съ людьми, которые могли бы способствовать его ученымъ изысканіямъ. Далѣе Дугласу внушалось, чтобы онъ съ полнѣйшимъ безразличіемъ относился къ представителямъ всѣхъ націй, находящимся въ Петербургѣ, и чтобы, не смотря на то, что онъ изгнанъ изъ Англіи, свелъ знакомство съ кавалеромъ Вилльямсомъ, которому онъ лично не былъ извѣстенъ.

Инструкція, которая дана была Дугласу и руководствоваться которою долженъ былъ и д’Еонъ, заключала въ себѣ, кромѣ того, еще особые пункты, и изъ нихъ видно, чѣмъ именно интересовалась Франція при тогдашнемъ значеніи Россіи въ европейской политикѣ.

Такъ, тайные агенты Людовика XV должны были навести самымъ секретнымъ образомъ справки о томъ, до какой степени были успѣшны переговоры Вилльямса относительно доставленія Россіею Англіи вспомогательнаго войска; развѣдать о численномъ составѣ русской арміи, о состояніи русскаго флота, о ходѣ русской торговли, о расположеніи русскихъ къ настоящему ихъ правительству; о степени кредита, какимъ пользовались Бестужевъ и Воронцовъ, о фаворитахъ императрицы и о томъ вліяніи, какое имѣютъ они на министровъ; о согласіи или о раздорахъ между этими послѣдними, объ отношеніяхъ ихъ къ фаворитамъ; объ участи бывшго императора Ивана Антоновича и его отца принца Брауншвейгскаго.

Наблюденія и развѣдка тайныхъ французскихъ агентовъ въ Петербургѣ не отраничивались всѣмъ этимъ. Имъ поручалось узнать о расположеніи народа къ наслѣднику престола, великому князю Петру Ѳедоровичу, въ особенности послѣ того, какъ у него родился сынъ; о томъ, нѣтъ ли у принца Ивана Антоновича приверженцевъ и не поддерживаетъ ли ихъ тайно Англія? Безъ всякаго сомнѣнія, полученіе этихъ послѣднихъ свѣдѣній въ положительномъ смыслѣ было бы весьма важно для версальскаго кабинета, такъ какъ онъ, добывъ ихъ, могъ бы нанести рѣшительный ударъ англійской дипломатіи въ Петербургѣ. Дугласъ и д’Еонъ должны были также провѣдать о томъ, расположены ли русскіе къ миру и не имѣютъ ли неохоты къ войнѣ въ особенности съ Германіею, о настоящихъ и будущихъ видахъ Россіи на Польшу, о намѣреніяхъ ея относительно Швеціи; о томъ впечатлѣніи, какое произвели въ Петербургѣ смерть султана Махмута и вступленіе на престолъ Османа; о причинахъ, побудившихъ вызвать изъ Малороссіи гетмана Разумовскаго; о томъ, что думаютъ относительно преданности малороссійскихъ казаковъ императорскому правительству и о той системѣ, какой оно держится въ отношеніи къ нимъ.

Нѣкоторые изъ пунктовъ относились исключительно къ д’Еону, который, какъ предполагалось, долженъ былъ войти въ непосредственныя сношенія съ самой императрицей. Въ этихъ пунктахъ поручалось ему развѣдать о тѣхъ чувствахъ, которыя питаетъ Елисавета Петровна къ Франціи и о томъ, не попрепятствуютъ ли ей ея министры установить прямую корреспонденцію съ Людовикомъ ХV; о тѣхъ партіяхъ, на которыя раздѣляется русскій дворъ; о лицахъ, пользующихся особымъ довѣріемъ императрицы; о расположеніи ея самой и ея министровъ къ кабинетамъ вѣнскому и лондонскому.

Исполнить удачно такую обширную и разнообразную инструкцію было дѣломъ не легкимъ, и если Дугласъ не удовлетворилъ вполнѣ ожиданіямъ короля, за то его помощникъ или — вѣрнѣе сказать въ этомъ случаѣ, помощница — исполнилъ данныя ему порученія къ совершенному удовольствію его величества.

Кромѣ приведенной нами инструкціи, Дугласу была дана еще дополнительная инструкція, касавшаяся исключительно политики Россіи по отношенію къ Турціи. Въ этой дополнительной инструкціи излагались жалобы отоманской порты на русское правительство. Главнымъ предметомъ ихъ была постройка крѣпости св. Елисаветы, такъ какъ, по словамъ турецкой порты, крѣпость эта была возведена собственно на территоріи, принадлежавшей султану. Дугласу поручалось провѣрить жалобу порты и собрать относительно ея самыя обстоятельныя свѣдѣнія.

По указанному выше маршруту, Дугласъ и его мнимая спутница, — которой онъ при всякомъ случаѣ оказывалъ вниманіе, подобающее ея полу, — пріѣхали въ Петербургъ и здѣсь началась замѣчательная своеобразная дѣятельность кавалера д’Еона, снабженнаго на счетъ принца Конти всѣми принадлежностями роскошнаго дамскаго туалета. Такая щедрость принца объясняется тѣмъ, что онъ, отправляя д’Еона въ Петербургъ, разсчитывалъ не только на осуществленіе, при помощи его, своихъ видовъ на польскій престолъ, но въ случаѣ неудачи въ этомъ намѣреніи, онъ далъ д’Еону еще особыя порученія, клонившіяся въ его пользу. Не только самъ принцъ Конти, но и покровительствовавшій ему Людовикъ XV, считали возможнымъ бракъ принца съ Елисаветой Петровной. «Императрица — сказалъ однажды король — хотѣла раздѣлить со мною свой престолъ, но это невозможно потому, что я и женатъ и царствующій государь. Но если она меня любила, то должна полюбить и близкаго ко мнѣ человѣка. Я скажу ей: вотъ принцъ моего дома; онъ молодъ, красивъ и храбръ, изберите его своимъ супругомъ». Наконецъ, если бы оказалась невозможность предполагаемаго брака, т. о д’Еонъ долженъ былъ постараться о томъ, чтобы императрица Елисавета Петровна предоставила, по крайней мѣрѣ, принцу Конти или j главное начальство надъ своими войсками, или добыла бы ему небольшое княжество: напримѣръ, Курляндію, не имѣвшую въ то время герцога. Попасть на курляндскій тронъ казалось для принца Конти дѣломъ чрезвычайно важнымъ, такъ какъ оттуда ему было уже гораздо легче, нежели прямо изъ Парижа, перебраться, при первомъ же удобномъ случаѣ, на польскій престолъ.

Тайные агенты Людовика XV. — Дозволеніе д’Еону вести тайную переписку изъ Петербурга. — Значеніе Россіи въ дѣлахъ Европы, — Политика Австріи, Англіи и Пруссіи въ отношеніи Россіи. — Вступленіе на престолъ Елисаветы Петровны. — Непріязнь ея къ Фридриху Великому. — Вліяніе Англіи. Образъ дѣйствій Бестужева-Рюмина и Воронцова. — Участіе д'Еона въ дипломатическихъ интригахъ.

КАВАЛЕРЪ Д’ЕОНЪ. Съ современнаго гравнрованнаго портрета Летелье.

Тайное посольство въ Петербургъ Дугласа и д’Еона и при томъ съ такими важными цѣлями было, какъ нельзя болѣе, въ духѣ Людовика XV. Мы уже видѣли, что принцъ Конти, покровитель д’Еона, завѣдывалъ секретною перепискою короля. Въ 1866 году секретная дипломатическая переписка короля Людовика XV была издана въ Парижѣ г. Бутарикомъ, начальникомъ въ ту пору императорскихъ архивовъ, въ двухъ томахъ, подъ заглавіемъ «Corespondance sacrète inédite de Louis XV sur la politique étrangère avec le comte de Broglie, Tercier et cet.». Переписка эта продолжалась въ теченіе 20-ти лѣтъ и обнародованіе ея въ настоящее время въ значительной степени должно измѣнить прежній, обще установившійся взглядъ на государственную дѣятельность Людовика XV, конечно, не въ отношеніи его умственныхъ способностей и нравственныхъ правилъ, но только въ отношеніи той беззаботности о государственныхъ дѣлахъ, которая, повидимому, составляла какъ бы отличительную черту его характера. Теперь оказывается, что каждое воскресенье лида, управлявшія почтовою частью, сообщали королю всѣ открытія, сдѣланныя ими въ такъ называемомъ «черномъ кабинетѣ», гдѣ благонадежные чиновники вскрывали письма, перечитывали ихъ и снимали копіи съ тѣхъ, которыя представляли какой-либо интересъ. Никто не освобождался отъ такой инквизиціи и Людовикъ XV нисколько не совѣстился пользоваться свѣдѣніями, извлекаемыми изъ такого постыднаго истопника. Но если король знакомился такимъ образомъ съ чужими секретами, то онъ самъ хотѣлъ охранить отъ посторонняго взгляда тайны своей дипломатической переписки, которую онъ велъ секретно отъ своихъ министровъ. У Людовика XV всюду были свои собственные корреспонденты, съ которыми онъ переписывался самъ и которые не знали вовсе одинъ другаго. Относительно своихъ дипломатическихъ агентовъ король держался вообще слѣдующаго правила: посланникомъ назначалось обыкновенно какое нибудь знатное, представительное лицо, и такой оффиціальный посланникъ обязанъ былъ по своимъ дѣламъ сноситься только съ министромъ иностраннихъ дѣлъ, если не былъ особо уполномоченъ королемъ на то, чтобы вести съ его величествомъ секретную переписку. Между тѣмъ въ секретари къ такому посланнику давалась незначительная и неизвѣстная личность и ей-то предоставлялось право сноситься непосредственно съ государемъ или ближайшими неоффиціалъными его совѣтниками. Вслѣдствіе этого нерѣдко происходила большая путаница, такъ какъ виды министровъ не сходились иной разъ съ личными намѣреніями короля, который, однако, не имѣлъ настолько твердости характера, чтобъ настоять на своемъ и тѣмъ самымъ ставилъ министровъ въ крайне затруднительное и неловкое положеніе. Мало того, король иногда оффиціально предписывалъ что либо своему посланнику черезъ министра, но въ то же время секретно приказывалъ этому послѣднему не исполнять министерскаго распоряженія. Изъ этого уже видно, какое важное значеніе имѣли тайные агенты короля и какую степень довѣрія съ его стороны къ д’Еону успѣлъ внушить принцъ Конти, имѣвшій, какъ мы замѣтили, и свои личные виды при посылкѣ въ Петербургъ переряженаго кавалера.

Принцъ Конти, въ продолженіе двѣнадцати лѣтъ, завѣдывалъ секретною перепискою короля, причемъ лицамъ, получившимъ право вести такую переписку, заявлялось, чтобы они всегда считали ее главнымъ для себя руководствомъ, а предписанія министровъ — дѣломъ второстепеннымъ. Находясь на своемъ посту, Конти велъ особенно дѣятельную переписку съ Константинополемъ, Варшавою, Стокгольмомъ и Берлиномъ. Одною изъ главныхъ цѣлей этой переписки было ослабленіе русскаго вліянія въ Польшѣ, вслѣдствіе чего принцу удалось подготовить конфедерацію въ пользу своего избранія въ короли польскіе, но замысламъ принца Конти неожиданно былъ нанесенъ ударъ, подготовленнымъ стараніемъ графа Шуазеля — вопреки таинственной королевской корреспонденціи, — союзомъ Франціи въ Австріей), а союзъ этотъ, составленный противъ Пруссіи, послужилъ поводомъ и къ сближенію Франціи съ Россіей, причемъ противодѣйствіе со стороны французской политики видамъ русскаго двора въ Польшѣ было уже неумѣстно. Такимъ образомъ, одно изъ порученій, данныхъ принцемъ Конти д’Еону, при отправкѣ его въ Петербургъ, совершенно упразднилось. Ко вступленію въ бракъ съ императрицею Елисаветою Петровной никакой надежды не оказалось, точно также не было ея и на полученіе главнаго начальства надъ русскими войсками, поэтому принцъ Конти сталъ хлопотать о полученіи подобнаго званія въ Германіи, по и тутъ ему не посчастливилось вслѣдствіе раздора съ маркизою Помпадуръ. По донесенію бывшаго въ то время въ Парижѣ русскаго посла Бехтѣева, «Конти съ госпожою Помпадуршею былъ въ великой ссорѣ». Разсерженный всѣми этими неудачами, Конти вовсе отказался отъ дѣлъ, и, согласно воли короля, передалъ всѣ корреспонденціи и шифры старшему королевскому секретарю по иностраннымъ дѣламъ Терсье, съ которымъ и привелось д’Еону вести большую часть секретной переписки изъ Петербурга. Другимъ сотрудникомъ короля по тайной корреспонденціи явился, въ 1765 году, одновременно съ Терсье, графъ Брольи, возвратившійся изъ Польши во Францію, занимавшій до того времени мѣсто францускаго посланника въ Варшавѣ.

Изъ приведенной нами инструкціи, данной Дугласу, видно, что вести въ Петербургѣ тайную политическую агентуру было дѣломъ не легкимъ, притомъ и самая политика нашего двора ставила не мало препятствій успѣшнымъ дѣйствіямъ Дугласа и его помощника.

Хотя еще Петръ Великій сближался съ государствами западной Европы по нѣкоторымъ международнымъ вопросамъ, но собственно только при императрицѣ Елисаветѣ Петровнѣ Россія впервые съ большимъ вѣсомъ и уже окончательно вступила въ семью европейскихъ державъ. До того же времени она не сознавала вполнѣ своего громаднаго вліянія на ходъ политическихъ событій въ средней Европѣ и потому держалась въ сторонѣ отъ нихъ. Господствовавшій въ то время въ умахъ дипломатовъ вопросъ о поддержаніи политическаго равновѣсія какъ будто не касался ея. Примкнувъ своими восточными и сѣверными рубежами къ мѣстностямъ, лежащимъ внѣ Европы, и обезпечивъ достаточно свои западную и южную границы отъ Швеціи, Польши и Турціи и живя въ добромъ согласіи съ Пруссіей и Австріей, петербургскій кабинетъ, въ отношеніи Западной Европы, какъ казалось ему, совершенно закончилъ программу своей внѣшней дѣятельности. Римско-нѣмецкій императоръ Карлъ VI, послѣдній мужской представитель габсбургскаго дома, добившись отъ императрицы Анны Ивановны гарантіи своей, такъ называемой «прагматической санкціи», въ силу которой владѣнія габсбургскаго дома переходили къ его дочери Маріи-Терезіи, открылъ тѣмъ самымъ Россіи прямую дорогу къ вмѣшательству въ европейскія дѣла, хотя бы ими и не затрогивались непосредственно наши интересы. Конечно это могло только льстить политическому самолюбію петербургскаго кабинета, а въ практическомъ отношеніи могло представить гораздо болѣе невыгодъ, нежели пользы. Но вскорѣ русская дипломатія почувствовала толчекъ извнѣ: именно со стороны Англіи. Еще данная англійскому посланнику Финчу (28-го февраля 1740 года) инструкція предписывала ему установить самыя тѣсныя отношенія между Англіею и Россіею и скрѣпить ту дружбу, какая издавна существовала уже между Россіею и Австріей). Съ своей стороны и Фридрихъ II, въ виду такой политики сенъ-джемскаго кабинета, подумывалъ о томъ, чтобы пріобрѣсти расположеніе Россіи. Посолъ его въ Петербургѣ, Мардефельдъ, заискивалъ около графа Остермана, который, однако, готовъ былъ заключить союзъ съ Пруссіею не иначе, какъ подъ тѣмъ условіемъ, чтобъ къ этому союзу приступили Данія и Польша, что, однако, совершенно противорѣчило видамъ берлинскаго кабинета. При такомъ положеніи дѣлъ умеръ императоръ Карлъ VI, извѣстіе объ этомъ пришло въ Петербургъ, спустя нѣсколько дней послѣ смерти императрицы Анны Ивановны Это послѣднее событіе вдохнуло въ Фридриха II рѣшимость начать войну съ Австріею, не обезпечивъ себя даже нейтралитетомъ Россіи. Король прусскій разсчитывалъ на то, что въ царствованіе малолѣтняго государя — Ивана Антоновича — русское правительство будетъ слишкомъ занято своими внутренними дѣлами для того, чтобъ оно могло энергически вмѣшаться въ возгорѣвшуюся войну между Австріею и Пруссіею. Сверженіе регента Бирона еще болѣе утвердило короля въ этой мысли; онъ находилъ, что при внутреннихъ потрясеніяхъ, совершающихся въ Россіи, петербургскому кабинету некогда будетъ заботиться о томъ, что дѣлается въ Европѣ.

Неожиданное воцареніе Елисаветы Петровны не повліяла со стороны Россіи на положеніе дѣлъ въ Европѣ, и даже трудно было предвидѣть какой политики въ отношеніи Австріи и Пруссіи, станетъ держаться новая императрица. По-видимому, сама она оставалась совершенно равнодушна къ начавшейся между этими державами войнѣ. Изъ близкихъ къ ней людей Лестокъ былъ за Францію, а графъ Бестужевъ-Рюминъ за Англію и, слѣдовательно, за союзницу ея Австрію. Обстоятельство это должно было вести къ тому за-ключенію, что Россія не вмѣшается въ австро-прусскую войну до тѣхъ поръ, пока одно изъ этихъ вліятельныхъ при дворѣ императрицы лицъ не одолѣетъ другое. Само собою разумѣется, что нерѣшительная политика петербургскаго кабинета была очень кстати для Фридриха П, къ этому присоединилось еще одно особое, чрезвычайно благопріятное обстоятельство. Достигнувъ престола низверженіемъ брауншвейгской династіи, бывшей въ близкомъ родствѣ съ габсбургско-австрійскимъ домомъ, Елисавета, какъ оказалось, отдалялась тѣмъ самымъ отъ Австріи. Такое положеніе дѣлъ привело окончательно къ тому, что Россія не приняла никакого фактическаго участія въ войнѣ за австрійское наслѣдство, хотя впослѣдствіи въ числѣ другихъ державъ подписала, въ 1748 году, мирный договоръ въ Ахенѣ, утвердившій за Маріею-Терезіею всѣ области оставленныя ей въ наслѣдіе ея отцомъ, за исключеніемъ лишь Силезіи, завоеванной Фридрихомъ Великимъ.

Хотя ахенскій миръ и водворилъ спокойствіе въ Европѣ, но всѣ очень хорошо понимали непрочность этого спокойствія, а потому кабинеты англійскій и французскій старались заручиться поддержкою Россіи. Англія, при содѣйствіи Бестужева-Рюмина, успѣла послѣ паденія Лестока утвердить въ Петербургѣ свое вліяніе, которое съ каждымъ днемъ становилось все сильнѣе и сильнѣе. Франція не могла равнодушно смотрѣть на это, но какъ мы уже замѣтили, она при охлажденіи къ ней Россіи, вслѣдствіе поступковъ де-ла-Шетарди и Шатле, не имѣла даже никакихъ средствъ предпринять что либо въ свою пользу при дворѣ императрицы Елисаветы. Доступъ французскихъ дипломатическихъ агентовъ въ Петербургъ сдѣлался невозможенъ, согладатаи Бестужева зорко сторожили ихъ на самой границѣ, а потому и Дугласъ съ д’Еономъ могли пробраться туда только самымъ замысловатымъ способомъ. Нѣсколько ранѣе ихъ, тоже въ 1755 году, пріѣхалъ въ Петербургъ и англійскій посланникъ, кавалеръ Вилльямсъ Генбюри. Надо полагать, что до дипломатическихъ кружковъ доходили смутные слухи о посольствѣ Дугласа и д’Еона, потому что, не смотря на всю таинственность, которою оно было покрыто, въ Парижѣ разнеслась молва о посылкѣ д’Еона въ Россію подъ видомъ дѣвицы. Съ своей стороны, австрійскій посланникъ въ Петербургѣ пытался провѣдать о цѣли пріѣзда Дугласа, и, какъ надобно полагать, успѣлъ своими ухищренными разспросами поставить въ тупикъ повѣреннаго Людовика XV, который на вопросъ посла: что онъ намѣренъ дѣлать въ Россіи? отвѣчалъ, что онъ пріѣхалъ туда по совѣту врачей, предписавшихъ ему, для поддержанія здоровья, пребываніе въ холодномъ климатѣ.

Не имѣя въ виду писать исторію европейской политики въ половинѣ прошлаго столѣтія, мы отмѣчаемъ теперь только тѣ факты, которые по ихъ значенію и связи съ общимъ ходомъ дѣлъ необходимы для разъясненія дѣятельности д’Еона въ качествѣ тайнаго агента Людовика XY. Ему приписываютъ не только большое, но даже почти исключительное вліяніе на сближеніе Россіи съ Франціею. Обстоятельства этого никакъ нельзя отвергать, но кромѣ того были и другія причины, приведшія политику русскаго кабинета къ сближенію съ политикою версальскаго кабинета. Императрица Елисавета Петровна, не особенно сочувствовавшая прежде императрицѣ Маріи-Терезіи, мало-по-малу сдѣлалась ея задушевною пріятельницею. Поводомъ къ такимъ взаимнымъ отношеніямъ была вражда обѣихъ императрицъ къ Фридриху Великому. Если съ своей стороны Марія-Терезія не могла простить прусскому королю завоеваніе Силезіи, то Елисавета имѣла съ нимъ съ своей стороны особые, личные счеты. Саксонскій посланникъ, графъ Линаръ сообщилъ своему двору, что придворные гайдуки, бывшіе прежде на службѣ Фридриха II, пріѣхавъ въ Петербургъ, разсказывали о тѣхъ насмѣшкахъ, которыя позволялъ себѣ король на счетъ императрицы Елисаветы Петровны. Впрочемъ, по всей вѣроятности, не однимъ только этимъ путемъ доходили до нея ѣдкія остроты Фридриха II. Кромѣ того, онъ въ глазахъ императрицы былъ отъявленнымъ вольнодумцемъ и безбожникомъ, а такихъ людей слишкомъ не жаловала богобоязненная государыня. Но великій король нажилъ своимъ языкомъ себѣ врага не въ одной только Елисаветѣ Петровнѣ, но и въ маркизѣ Помпадуръ, надъ которой онъ такъ безпощадно насмѣхался, и она подготовила ему нерасположеніе со стороны находившагося въ ея власти Людовика XV. Мало-по-малу прежнія отношенія Франціи къ Пруссіи стали измѣняться, и еще до пріѣзда въ Петербургъ Дугласа и д’Еона тамъ стали ходить слухи о томъ, будто Франція готова напасть на Пруссію въ герцогствѣ Клевскомъ, Англія — въ Ганноверѣ и Австрія — въ Силезіи, но слухи эти не оправдались, потому что 27-го мая того же года Англія объявила Франціи войну. Что же касается Россіи, то политика ея замѣтно клонилась въ пользу Австріи, благодаря могущественному вліянію на внѣшнія дѣла со стороны канцлера графа Алексѣя Петровича Бестужева-Рюмина, котораго Людовику XV такъ хотѣлось сжить съ мѣста.

Хотя, такимъ образомъ, въ Петербургѣ уже готовились вступить въ непріязненныя отношенія къ Пруссіи, но вопросъ на счетъ этого не могъ быть рѣшенъ окончательно. Вліяніе Англіи, поддерживаемое въ Петербургѣ умнымъ и ловкимъ ея представителемъ Вилльямсомъ Генбюри, слишкомъ тяготѣло надъ русскимъ дворомъ. Бестужевъ успѣлъ даже склонить императрицу не только подтвердитъ состоявшійся, двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, оборонительный союзъ, между Англіею и Россіею, но и принять со стороны Англіи такія условія, которыя обращали этотъ союзъ въ союзъ наступательный. Такъ, Россія обязалась послать въ Ганноверъ, или, по указанію сенъ-джемскаго кабинета, въ другую какую-либо часть Германіи, пятьдесятъ тысячъ вспомогательнаго войска, а Англія съ своей стороны обязалась выдавать за это Россіи ежегодную субсидію въ размѣрѣ 100,000 фунтовъ стерлинговъ. Для Франціи подобный оборотъ, помимо всякаго вопроса объ отношеніяхъ Россіи къ Пруссіи, былъ очень прискорбенъ. При такомъ положеніи дѣлъ пріѣхали въ Петербургъ Дугласъ и д’Еонъ, и если вѣрить мемуарамъ этого послѣдняго, то сэръ Генбюри, проникнувшій цѣль ихъ посольства, устроилъ дѣло такъ, что пресѣкъ Дугласу совершенно доступъ ко двору императрицы, и Дугласъ на первомъ же шагу долженъ былъ довести до свѣдѣнія Людовика ХV объ испытанныхъ имъ въ Петербургѣ неудачахъ. Впрочемъ, справедливости этого заявленія противорѣчатъ донесенія самого Вилльямса, который писалъ, что секретныя интриги Дугласа отдалили Россію отъ Англіи. Быть можетъ, однако, и то, что Вилльямсу не удалось отличить хорошенько интриги Дугласа отъ продѣлокъ д'Еона, и онъ ошибочно приписывалъ первому изъ нихъ то, что было только дѣломъ его таинственнаго помощника. Что д'Еонъ много содѣйствовалъ сближенію Россіи съ Франціей), это не подлежитъ ни малѣйшему сомнѣнію и прямое тому доказательство находится въ одномъ изъ писемъ короля, который, конечно, лучше другихъ могъ знать въ какой степени д’Еонъ осуществилъ въ Петербургѣ его тайныя цѣли.