Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий (репринт, старая орфография): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Въ небольшой книжкѣ, изданной въ 1855 г. въ Парижѣ подъ заглавіемъ «Aventures de Cagliostro» встрѣчается нѣсколько болѣе подробныхъ свѣдѣній о пребываніи Каліостро въ Петербургѣ. Такъ, тамъ разсказывается, что, при пріѣздѣ въ Петербургъ, Каліостро замѣтилъ, что извѣстность его въ Россіи вовсе не была такъ громка, какъ онъ полагалъ прежде; и онъ, какъ человѣкъ чрезвычайно смѣтливый, понялъ, что при подобномъ условіи ему невыгодно было выставлять себя на показъ съ перваго же раза. Онъ повелъ себя чрезвычайно скромно, безъ всякаго шума, выдавая себя не за чудотворца, не за пророка, а только за медика и химика. Жизнь онъ велъ уединенную и таинственную, а между тѣмъ это самое еще болѣе обращало на него вниманіе въ Петербургѣ, гдѣ извѣстные по чему либо иностранцы являлись постоянно на первомъ планѣ, не только въ высшемъ обществѣ, но и при дворѣ. Въ то же время онъ распускалъ слухъ о чудесныхъ исцѣленіяхъ, совершонныхъ имъ въ Германіи никому еще неизвѣстными способами, и вскорѣ въ Петербургѣ заговорили о немъ, какъ о необыкновенномъ врачѣ. Съ своей стороны и красавица Лоренца успѣла привлечь къ себѣ мужскую половину петербургской знати и, пользуясь этимъ, разсказывала удивительныя вещи о своемъ мужѣ, а также объ его почти четырехтысячелѣтнемъ существованіи на землѣ.

Въ книгѣ, составленной по рукописи камердинера, упоминается и о другомъ еще способѣ, пущенномъ Каліостро въ Петербургѣ въ ходъ для наживы денегъ. Красивая и молодая Лоренца говорила посѣтительницамъ графа, что ей болѣе сорока лѣтъ и что старшій ея сынъ уже давно находится капитаномъ въ голландской службѣ. Когда же русскія дамы изумлялись необыкновенной моложавости прекрасной графини, то она замѣчала, что противъ дѣйствія старости изобрѣтено ея мужемъ вѣрное средство и не желавшія старѣться барыни спѣшили покупать за громадныя деньги стклянки чудодѣйственной воды, продаваемой Каліостро.

Многіе, если и не вѣрили ни въ это средство, ни въ жизненный элексиръ Каліостро, за то вѣрили въ умѣніе его превращать всякій металлъ въ золото, а и это одно искусство должно было доставлять ему въ Петербургѣ не мало адептовъ, въ числѣ которыхъ, какъ оказывается, былъ и статсъ-секретарь Елагинъ. Въ отношеніи петербургскихъ врачей Каліостро дѣйствовалъ весьма политично, онъ отказывался лечить являвшихся къ нему разныхъ лицъ, ссылаясь на то, что имъ не нужна его помощь, такъ какъ въ Петербургѣ и безъ него находятся знаменитые врачи. Но такіе, повидимому слишкомъ добросовѣстные отказы, еще болѣе усиливали настойчивость являвшихся къ Каліостро паціентовъ. Кромѣ того, на первыхъ порахъ онъ не только отказывался отъ всякаго вознагражденія, но даже самъ помогалъ деньгами бѣднымъ больнымъ.

Затѣмъ въ названной выше книжкѣ «Aventures de Cagliostro» разсказывается весьма подробно о любовныхъ похожденіяхъ князя Потемкина съ женою Каліостро и къ этому добавляется, что такія похожденія были причиной быстрой высылки Каліостро изъ Петербурга. О подмѣнѣ ребенка упоминается также и въ этой книжкѣ, причемъ князь Г. замѣненъ графомъ ***. О такой подмѣнѣ стала ходить молва въ Петербургѣ и императрица Екатерина II тотчасъ воспользовалась ею для того, чтобы побудить Каліостро къ безотлагательному отъѣзду изъ Петербурга, тогда какъ настоящимъ къ тому поводомъ была будто бы любовь Потемкина къ Лоренцѣ.

Надобно, впрочемъ, предполагать, что неудачѣ Каліостро содѣйствовали главнымъ образомъ другія причины.

Одно то обстоятелъство, что Каліостро явился въ Петербургѣ не просто врачемъ или алхимикомъ, по вмѣстѣ съ тѣмъ и таинственнымъ политическимъ дѣятелемъ, какъ глава повой массонской ложи, должно было предвѣщать ему, что онъ ошибется въ своихъ смѣлыхъ разсчетахъ. Около этого времени императрица Екатерина II не слиткомъ благосклонно посматривала на тайныя общества и пріѣздъ такой личности, какъ Каліостро, не могъ не увеличить ея подозрѣній. Во время пріѣзда Каліостро въ Петербургъ, массонство было здѣсь въ сильномъ резвитіи и онъ съ перваго же раза нашелъ себѣ самый радушный пріемъ въ домѣ статсъ-секретаря императрицы А. П. Елагина.

Въ одной, нынѣ весьма рѣдкой книжкѣ «Anecdotes secrètes de la Russie» намъ встрѣтились касательно отношенія Каліостро къ Елагину довольно подробныя свѣдѣнія. Изъ этого источника, за достовѣрность котораго, конечно, никакъ нельзя ручаться, мы узнаёмъ, что, познакомившись съ Елагинымъ, Каліостро сообщилъ ему о возможности дѣлать золото. Не смотря на то, что Елагинъ былъ однимъ изъ самыхъ образованныхъ русскихъ людей того времени, онъ повѣрилъ выдумкѣ Каліостро, который обѣщалъ научить Елагина этому искусству въ короткое время и при небольшихъ издержкахъ. Елагинъ поддался выдумкѣ Каліостро, но одинъ изъ его секретарей — фамилія его не упоминается — человѣкъ чрезвычайно умный и свѣдущій, обнаружилъ плутни алхимика. «Достаточно разъ побесѣдовать съ графомъ Фениксомъ — говорилъ секретарь Елагину — для полнаго убѣжденія въ томъ, что онъ наглый шарлатанъ». Елагинъ продолжалъ, однако, довѣряться Каліостро, который, пользуясь этимъ, успѣлъ уже обобрать его на нѣсколько тысячъ рублей. Однажды Каліостро пріѣхалъ обѣдать къ Елагину; послѣдняго не было дома, и потому онъ, въ ожиданіи Елагина, принялся болтать съ бывшимъ въ столовой секретаремъ. Разговоръ Каліостро былъ очень занимателенъ, но съ явными ошибками и по исторіи, и по географіи. Собесѣдникъ Каліостро, замѣтивъ это, попросилъ прекратить вздорную болтовню; но расходившійся разскащикъ не унимался. Тогда секретарь, взбѣшенный тѣмъ, что его такъ нагло дурачатъ, далъ Каліостро пощечину и вышелъ изъ столовой. Дождавшись пріѣзда Елагина, Каліостро пожаловался ему и, вслѣдствіе этого, началъ-никъ сдѣлалъ строгій выговоръ своему подчиненному. Тогда этотъ послѣдній сталъ пускать въ ходъ по Петербургу разсказы о шарлатанскихъ продѣлкахъ Каліостро въ разныхъ мѣстахъ и тѣмъ самымъ сильно подорвалъ его кредитъ въ петербургскомъ обществѣ, въ которомъ Каліостро нашелъ, кромѣ Елагина, и другихъ легковѣрныхъ людей, а въ числѣ ихъ былъ и графъ Александръ Сергѣевичъ Строгоновъ, одинъ изъ самыхъ видныхъ вельможъ екатерининскаго двора.

Чрезвычайно неблагопріятно на положеніе Каліостро въ Петербургѣ подѣйствовало также напечатанное въ русскихъ газетахъ тогдашнимъ испанскимъ резидентомъ, Нормандецомъ, заявленіе, что никакой графъ Фениксъ въ испанской службѣ полковникомъ никогда не состоялъ. Этимъ оффиціальнымъ объявленіемъ было обнаружено его самозванство и фальшивость патента, составленнаго для него маркизомъ Альято.

Разсказъ объ этомъ, встрѣчающійся въ разныхъ сочиненіяхъ о Каліостро, не подтверждается нашими розысканіями. Въ единственной въ то время русской газетѣ — въ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ» — никакого объявленія со стороны дона Нормандеца не встрѣчается и, по всей вѣроятности, разсказъ этотъ выдуманъ уже послѣ отъѣзда Каліостро изъ Петербурга, куда молва объ его самозванствѣ дошла изъ Митавы. Подтвержденіемъ тому служитъ слѣдующій фактъ. По существовавшимъ въ то время правиламъ, отмѣненнымъ не далѣе, какъ только лѣтъ пятнадцать тому назадъ, каждый уѣзжавшій изъ Россіи за границу долженъ былъ три раза публиковать въ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ» о своемъ отъѣздѣ, и вотъ въ «Прибавленіяхъ» къ 79 нумеру этихъ «Вѣдомостей», вышедшему 1 октября, между двумя извѣщеніями объ отъѣздѣ за границу — однимъ мясника Іогана Готлиба Бунта и другимъ башмачника Габріеля Шмита, — показанъ отъѣзжающимъ «г. графъ Калліостросъ, Гишпанскій полковникъ, живущій на дворцовой набережной въ домѣ г. генералъ-поручика Виллера». Очевидно, однако, что онъ не могъ бы присвоивать себѣ этотъ чинъ, если бы о самозванствѣ его было уже заявлено испанскимъ посланникомъ въ Петербургѣ. Найденное нами объявленіе, повторяющееся въ 80 и 81 нумерахъ «Прибавленій», опровергаетъ также разсказъ о томъ, будто Каліостро жилъ въ Петербургѣ подъ именемъ графа Феникса и будто бы онъ былъ высланъ оттуда внезапно по особому распоряженію императрицы, между тѣмъ какъ онъ выѣхалъ оттуда въ общемъ порядкѣ, хотя, быть можетъ, и не безъ нѣкотораго понужденія. Судя по времени отъѣзда Каліостро изъ Митавы и первой публикаціи объ его отъѣздѣ изъ Россіи, надобно придти къ тому заключенію, что Каліостро прожилъ въ Петербургѣ около 9-ти мѣсяцевъ. Въ продолженіе этого времени, испанскій посланникъ, находившійся въ Петербургѣ, могъ затребовать и получить нужныя ему о Каліостро свѣдѣнія. Въ ту пору извѣстія изъ Мадрида шли. въ Петербургъ около полутора мѣсяца, какъ это видно изъ печатавшихся въ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ» политическихъ извѣстій. Но дѣло въ томъ, что никакого объявленія со стороны Нормандеца противъ Каліостро въ русскихъ газетахъ не встрѣчается.

Другія обстоятельства не были также въ пользу дальнѣйшаго пребыванія Каліостро въ Петербургѣ. Независимо отъ того, что онъ, какъ массонъ, не могъ встрѣтить благосклоннаго пріема со стороны императрицы, она должна была не слишкомъ довѣрчиво относиться къ нему и какъ къ послѣдователю графа Сенъ-Жермена, который, какъ мы замѣтили, находился въ Петебургѣ въ 1762 году и котораго Екатерина считала шарлатаномъ.

Не достигнувъ блестящихъ успѣховъ въ высшемъ петербургскомъ кругѣ какъ массонъ, врачъ и алхимикъ, Каліостро не могъ уже разсчитывать на вниманіе къ нему толпы въ Петербургѣ, подобно тому, какъ это было въ многолюдныхъ городахъ западной Европы. Для русскаго простонародья, Каліостро, какъ знахарь и колдунъ, долженъ былъ казаться не подходящимъ. Онъ, по отзывамъ современниковъ, отличался прекрасною и величественною наружностію. По словамъ барона Глейхена, Каліостро былъ небольшаго роста, но имѣлъ такую наружность, что она могла служить образцомъ для изображенія личности вдохновеннаго поэта. Въ тогдашней «Gazette de Santé» писали, что фигура Каліостро носитъ на себѣ отпечатокъ не только ума, но даже генія. Одѣвался Каліостро пышно и странно и большею частію носилъ восточный костюмъ. Въ важныхъ случаяхъ онъ являлся въ одеждѣ великаго кофта, которая состояла изъ длиннаго шелковаго платья, схожаго по покрою съ священническою рясою, вышитаго отъ плечъ и до пятокъ іероглифами краснаго цвѣта. При такой одеждѣ онъ надѣвалъ на голову уборъ изъ сложенныхъ египетскихъ повязокъ, концы которыхъ падали внизъ. Повязки эти были изъ золотой парчи и на головѣ придерживались цвѣточнымъ вѣнкомъ, осыпаннымъ драгоцѣнными камнями. По груди черезъ плечо шла лента изумруднаго цвѣта съ нашитыми на ней буквами и изображеніями жуковъ. На поясѣ, сотканномъ изъ краснаго шелка, висѣлъ широкій рыцарскій мечъ, рукоять котораго имѣла форму креста. Въ своихъ пышныхъ нарядахъ и при своей величавой внѣшности, Каліостро долженъ былъ казаться простому русскому люду скорѣе всего важнымъ бариномъ-генераломъ, но ни какъ не колдуномъ. Извѣстно также, что нашъ народъ всегда предпочиталъ, да и теперь еще предпочитаетъ въ качествѣ колдуна «ледащаго мужиченка», и чѣмъ болѣе онъ бываетъ неказистъ и неряшливъ, тѣмъ болѣе можетъ разсчитывать на общее къ нему довѣріе. При томъ, для пріобрѣтенія славы знахаря, необходимо было умѣть говорить съ русскимъ человѣкомъ особымъ складомъ, чего, конечно, не въ состояніи былъ сдѣлать Каліостро, не смотря на всю свою чудодѣйственную силу.

Какъ заморскій врачъ, Каліостро въ Петербургѣ могъ найти для себя весьма ограниченную практику и опаснымъ для него соперникомъ былъ даже знаменитый около того времени Ерофѣичъ, съ успѣхомъ лечившій не только простолюдиновъ, но и екатерининскихъ царедворцевъ и тоже открывшій своего рода жизненный элексиръ, который и донынѣ удержалъ за собою прозвище своего изобрѣтателя.

Не смотря на все свое стараніе избѣжать столкновенія съ петербургскими врачами, Каліостро всетаки подвергся преслѣдованію съ ихъ стороны. Баронъ Глейхенъ разсказываетъ, что придворный врачъ великаго князя Павла Петровича вызвалъ Каліостро на дуэль. «Такъ какъ вызванный на поединокъ имѣетъ право выбрать оружіе — сказалъ Каліостро, и такъ какъ теперь дѣло идетъ о превосходствѣ противниковъ по части медицины, то я, вмѣсто оружія предлагаю ядъ. Каждый изъ насъ дастъ другъ другу по пилюлѣ, и тотъ изъ насъ у кого окажется лучшее противоядіе, будетъ считаться побѣдителемъ». Къ сожалѣнію, баронъ Глейхенъ не говоритъ ничего о развязкѣ такого оригинальнаго поединка.

Въ другомъ разсказѣ о жизни Каліостро повѣствуется, что передъ самымъ выѣздомъ его изъ Петербурга, знаменитый врачъ императрицы, англичанинъ Роджерсонъ, окончилъ записку, которую онъ былъ намѣренъ пустить въ печать, и въ которой обнаруживалъ начисто все невѣжество «великаго химика» и всѣ наглые его обманы.

Кромѣ тѣхъ причинъ, скорѣе всего политическаго, а не романическаго свойства, вслѣдствіе которыхъ Каліостро не счелъ удобнымъ оставаться долго въ Петербургѣ, можно привести и слѣдующую еще причину. Опаснымъ противникомъ его врачебнаго шарлатанства былъ Месмеръ, который сильно подрывалъ его прежніе успѣхи. Между тѣмъ оказывается, что свѣдѣнія о месмеризмѣ — этой повой чудодѣйственной силѣ — стали проникать въ Петербургъ именно въ то время, когда находился здѣсь Каліостро. Такъ, въ ту пору въ «С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ» разсказывалось «о чудныхъ цѣленіяхъ, производимыхъ посредствомъ магнита славнымъ вра-чемъ господиномъ Месмеромъ». «А нынѣ — прибавлялось въ «Вѣдомостяхъ» — другой врачъ женевскій докторъ въ медицинѣ, Гарею, упражняясь особо въ изысканіяхъ разныхъ дѣйствій магнита, издаетъ о томъ книгу». При томъ увлеченіи магнитизмомъ, какое обнаруживалось на первыхъ порахъ его появленія, при безграничномъ вѣрованіи въ его таинственную и цѣлительную силу, элексиръ Каліостро и его магія могли казаться пустяками, не выдерживающими никакого сравненія съ ново-открытою Месмеромъ сверхестественною силою. Каліостро могъ предвидѣть, что при такихъ неблагопріятныхъ для него условіяхъ, онъ не будетъ имѣть въ Петербургѣ успѣха, почему и предпочелъ выѣхать поскорѣе оттуда, чтобы не загубить въ конецъ своей прежней репутаціи.

Вынужденный наскоро выѣхать изъ Россіи Каліостро не успѣлъ побывать въ Москвѣ; но, по всей вѣроятности, онъ и тамъ не встрѣтилъ бы особеннаго успѣха. Такъ надобно полагать потому, что московскіе массоны оставались совершенно равнодушными къ пріѣзду Каліостро въ Россію. Событіе это не прошло, однако, безъ неблагопріятнаго вліянія на русское массонство, такъ какъ Каліостро вселилъ въ Екатерину II еще большее нерасположеніе къ массонамъ. Въ 1780 году императрица напечатала книжку подъ заглавіемъ: «Тайна противонелѣпаго общества». Книга эта, для мистификаціи, значилась изданною въ Кельнѣ въ 1760 году; въ ней было осмѣяно вообще массонство и его тайны. Съ цѣлью же изгладить окончательно тѣ зловредные слѣды массонства, которые, по мнѣнію Екатерины II, могъ оставить послѣ себя Каліостро въ русскомъ обществѣ, она написала комедію подъ заглавіемъ «Обманщикъ», которая была представлена въ эрмитажномъ театрѣ въ первый разъ 4-го января 1786 года. Въ ней выведены нелѣпость и вредъ стремленія къ духовидѣнію, къ толкованію необъяснимаго, къ герметическимъ опытамъ и т. д. Въ этой комедіи, въ лицѣ Калифалкжерстона, былъ выведенъ Каліостро, затѣи котораго были пріурочены къ ученію мартинистовъ, названныхъ въ комедіи «мартышками». Съ тою же самою цѣлью была, въ томъ же году, написана императрицею и другая комедія, подъ названіемъ «Обольщенный». Обѣ эти комедіи были переведены на нѣмецкій языкъ.

Изъ Петербурга, проѣхавъ тайкомъ черезъ Митаву, Каліостро явился въ Варшавѣ, а отсюда черезъ Германію направился въ Страсбургъ. Здѣсь онъ съумѣлъ пріобрѣсти себѣ расположеніе со стороны католическаго духовенства и дѣла его пошли великолѣпно; жилъ онъ роскошно и здѣсь же познакомился съ кардиналомъ Луи Роганомъ, тогдашнимъ страсбургскимъ епископомъ, сдѣлавшимся впослѣдствіи столь извѣстнымъ по такъ называемой «исторіи съ ожерельемъ». Проживъ довольно долго въ Страсбургѣ, Каліостро побывалъ потомъ въ Ліонѣ и Бордо и, наконецъ, очутился въ Парижѣ, гдѣ слава Каліостро, какъ алхимика, врача и прорицателя, возрастала все болѣе и болѣе. Лоренца то же, и при томъ съ большимъ успѣхомъ, начала подражать занятіямъ своего мужа, открыла магическіе сеансы для дамъ, а Каліостро публично объявилъ объ учрежденіи имъ въ Парижѣ ложи египетскаго массонства. Число мастеровъ ложи ограничивалось тринадцатью, а поступленіе въ это званіе было трудновато, такъ какъ, кромѣ полной вѣры въ главу ложи, отъ поступающихъ въ нее требовалось: имѣть видное положеніе въ обществѣ, пользоваться безукоризненною репутаціею, получать по крайней мѣрѣ 50,000 ливровъ годоваго дохода и не быть стѣсненнымъ никакими семейными и общественными отношеніями. Все это сдѣлало ложу египетскаго массонства чрезвычайно привлекательною для людей богатыхъ и знатныхъ и доставило Каліостро самую сильную поддержку въ парижскомъ обществѣ.

Среди такихъ успѣховъ Каліостро, развиралась упомянутая и слиткомъ хорошо извѣстная исторія съ ожерельемъ. Каліостро и жена его были замѣшаны въ эту исторію, но судъ оправдалъ ихъ, что и подало поводъ къ шумнымъ манифестаціямъ, быть можетъ, не столько изъ расположенія къ самому Каліостро, сколько изъ ненависти ко двору, для котораго эта скандальная исторія была жестокимъ ударомъ. Тѣмъ не менѣе Каліостро сталъ подумывать объ отъѣздѣ изъ Франціи и черезъ Булонь уѣхалъ въ Англію. Здѣсь, въ 1787 году, онъ напечаталъ свое знаменитое посланіе къ французскому народу, враждебное королевской власти, предсказывая въ немъ довольно ясно грядущую революцію и предстоящее разрушеніе ненавистной ему Бастиліи. Но въ Лондонѣ счастіе ненадолго повезло Каліостро. Бойкій журналистъ Морандъ, съ которымъ онъ вступилъ въ полемику, разоблачилъ всю его прошлую жизнь. Тогда прежнее обаяніе его исчезло, а вмѣстѣ съ тѣмъ явились кредиторы, и Каліостро стало такъ плохо въ Лондонѣ, что онъ счелъ нужнымъ убѣжать въ Голландію; отсюда онъ перебрался сначала въ Германію, а потомъ въ Швейцарію. Ему, однако, помнилась его нѣкогда блестящая жизнь въ Парижѣ, но попытка вернуться во Францію ему не удалась. Онъ поѣхалъ въ Римъ и, по убѣжденію Лоренцы, жилъ тамъ нѣкоторое время спокойно; но, мало по малу, онъ вошелъ въ сношенія съ римскими массонами и успѣлъ даже учредить въ папской столицѣ ложу египетскаго массонства. Одинъ изъ его адептовъ донесъ на него, за нимъ стали слѣдить внимательно и вскорѣ открыли его переписку съ якобинцами, почему онъ, въ сентябрѣ 1789 года, былъ заключенъ въ крѣпость св. Ангела. Рим-екая инквизиція собрала самыя подробныя свѣдѣнія объ его жизни, и Каліостро, 21-го марта 1791 года, былъ, подъ настоящимъ своимъ именемъ Джузеппе Бальзамо, приговоренъ къ смертной казни, какъ еретикъ, ересеначальникъ, магъ-обманщикъ и франъ-массонъ. Но папа Пій VI замѣнилъ смертную казнь вѣчнымъ заточеніемъ въ крѣпости св. Ангела, гдѣ Каліостро и умеръ спустя два года послѣ произнесенія надъ нимъ этого приговора.

МАРІЯ-ТЕРЕЗА УГРЮМОВА

Изъ писемъ императрицы Екатерины II къ послу ея въ Варшавѣ, графу Стакельбергу, видно, что императрицу озабочивало нѣкоторое время дѣло Угрюмовой. Такъ, 27-го іюня 1796 года, она писала къ Стакельбергу, что «коронный гетманъ графъ Браницкій, намѣренъ будучи требовать, чтобы имя его было исключено изъ ненавистнаго дѣла извѣстной Угрюмовой, просилъ нашего въ пользу его старанія». Поэтому императрица поручала «исполненію и настоянію» графа Стакельберга, чтобы графъ Браницкій «въ прошеніи его получилъ надлежащее удовлетвореніе». Спустя слишкомъ годъ, 17-го іюля 1786 года, императрица сообщила графу Стакельбергу, что «римскій императоръ сдѣлалъ русскому двору увѣреніе о стараніи своемъ, дабы со стороны князя Чарторижскаго всякой подвигъ и безпокойство по ненавистному дѣлу Угрюмовой были отложены. Мы — продолжала въ письмѣ своемъ Екатерина — поручаемъ вамъ употребить равныя попеченія, дабы и прочіе, кои считали бы себя замѣшанными, остались въ покоѣ». 28-го августа того же года императрица, въ письмѣ своемъ къ графу Стакельбергу, упоминала снова о «ненавистномъ» дѣлѣ Угрюмовой и о необходимости сношеній съ вѣнскимъ министерствомъ для того, чтобы князь Чарторижскій не возбуждалъ опять этого процесса.

Въ чемъ же заключалось это «ненавистное» дѣло, въ которомъ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ является женщина съ чисто-русскимъ фамильнымъ прозваніемъ, почему оно озабочивало императрицу и вызывало сношенія нашего двора съ вѣнскимъ? До сихъ поръ въ исторической нашей литературѣ не встрѣчается на счетъ этого удовлетворительныхъ объясненій. Въ четвертой тетради «Русскаго Архива» за 1874 годъ помѣщены переведенныя съ польскаго «Записки Хршонщевскаго»,[2]) обнимающія собою періодъ времени съ 1770 по 1820 годъ. Въ этихъ «Запискахъ» (стр. 927) авторъ ихъ передаетъ, что Игнатій Потоцкій дѣйствовалъ противъ короля со времени пресловутаго дѣла его съ англичанкою, приговоренною къ пожизненному заключенію въ Данцигѣ. Въ примѣчаніи къ этимъ строкамъ «Записокъ» разсказывается вкратцѣ о «пресловутомъ» дѣлѣ. Разсказъ этотъ основанъ, повидимому, на статью, помѣщенной во «Всеобщей Энциклопедіи» (Encyklopedia Powszeclma), безъ указанія на то, какъ приходилось императрицѣ Екатеринѣ II смотрѣть на это, по выраженію ея, «ненавистное» дѣло. Съ своей же стороны мы разскажемъ въ общихъ чертахъ о процессѣ Угрюмовой, надѣлавшемъ въ свое время не мало шуму не только въ Польшѣ, но и за границею, обративъ при этомъ вниманіе на то значеніе, какое оно могло имѣть въ глазахъ императрицы Екатерины. Замѣтимъ при этомъ, что если вглядѣться внимательно въ политическую, довольно запутанную обстановку дѣла Угрюмовой, то представится еще разъ умѣніе Екатерины относиться весьма искусно ко внутреннимъ дѣламъ Польши и оказывать на нихъ каждый разъ свое вліяніе сообразно взглядамъ и требованіямъ тогдашней нашей политики. Кромѣ того, дѣло Угрюмовой подтверждаетъ ту давнишнюю истину, что въ исторіи отъ малыхъ причинъ бываютъ иногда важныя послѣдствія. Такъ, въ настоящемъ случаѣ твердая политика Екатерины II, предрѣшавшая дальнѣйшую судьбу Польши, могла придти въ нѣкоторое замѣшательство отъ продѣлокъ авантюристки.

Со временъ Петра Великаго и въ особенности со времени вступленія на польскій престолъ Станислава-Августа Понятовскаго, русскіе военные отряды почти безвыходно оставалисъ въ различныхъ мѣстностяхъ Рѣчи Посполитой. Въ одномъ изъ такихъ отрядовъ, неизвѣстно, впрочемъ, въ какомъ именно полку, находился на службѣ нѣкто маіоръ Угрюмовъ [3]) Отъ фамиліи его и получило названіе то дѣло, о которомъ идетъ теперь рѣчь, такъ какъ жена его явилась главною участницею въ этомъ загадочномъ дѣлѣ. Настоящее происхожденіе маіорши Угрюмовой остается неизвѣстно, потому, что относительно этого судьи не собрали никакихъ положительныхъ свѣдѣній. По нѣкоторымъ же обстоятельствамъ приходится заключить, что она была родомъ изъ Голландіи и пріѣхала въ Варшаву еще въ первыхъ годахъ царствованія Станислава-Августа, гдѣ и жила въ совершенной безвѣстности до своего процесса. Фамилія ея по отцу де-Нери. хотя она, какъ мы увидимъ, присвоивала себѣ другую родовую фамилію. [4]) Первый ея мужъ назывался Леклеркъ. Изъ процесса Угрюмовой видно, между прочимъ, что она вела разгульную и кочевую жизнь. Она побывала и въ Венеціи, и въ Берлинѣ, и въ Гамбургѣ, и въ Варшавѣ, и въ Петербургѣ, и, по словамъ ея обвинителя, всѣ эти города свидѣтельствовали объ ея безнравственности: всюду оставляла она по себѣ слѣды глубокаго разврата, которому не было ни начала, ни конца. Въ обвинительной противъ нея рѣчи упоминалось также, что одного изъ своихъ мужей — должно быть Леклерка — она подвела въ Брюжѣ подъ висѣлицу и что одинъ изъ ея любовниковъ былъ убитъ въ Гамбургѣ, при чемъ намекалось на участіе Угрюмовой въ этомъ убійствѣ. По словамъ же адвоката — старавшагося сообразно съ ходомъ судебнаго процесса, поднять нравственный кредитъ Угрюмовой, — она была робкая женщина, увлекавшаяся только удовольствіями молодости, такъ что даже самое придирчивое злословіе приписывало ей лишь такія ошибки и заблужденія, которыя можно извинить слабостію ея пола и участниками въ которыхъ были постоянно мужчины. Нѣкоторыя же неблаговидныя продѣлки и хитрости Угрюмовой онъ объяснялъ затруднительностію матеріальнаго ея положенія, но не нравственною ея испорченностію. Какъ бы, впрочемъ, то ни было, но во всякомъ случаѣ Угрюмова оказывается искательницею приключеній, неразборчивою на средства, которыя она искала не только въ обыденной жизни, но и въ политической сферѣ.

Обстоятельства же дѣла, называемаго императрицею Екатериною «ненавистнымъ», заключались въ слѣдующемъ:

Въ 1782 году къ одному изъ первыхъ польскихъ вельможъ, коронному стольнику, графу Августу Мошинскому, явилась въ Варшавѣ Угрюмова, жена офицера русской службы, и заявила графу, что она нарочно пріѣхала въ Варшаву съ тѣмъ, чтобы предостеречь короля отъ угрожающей ему опасности. При этомъ Угрюмова сказала, что у нея есть чрезвычайно важная тайна, которую она можетъ сообщить только самому королю, почему и настаивала на томъ, что ей необходимо видѣться лично съ его величествомъ. Графъ Мошинскій убѣждалъ Угрюмову, чтобы она предварительно передала ему эту тайну, и Угрюмова, только послѣ упорныхъ и неоднократныхъ отказовъ, рѣшилась на это. Тогда она сообщила Мошинскому, что противъ короля составляется заговоръ. Послѣ этого король согласился видѣть Угрюмову и встрѣтился съ нею у Мошинскаго, но не могъ добиться отъ нея ничего опредѣленнаго. Станиславъ-Августъ усомнился въ вѣрности доноса, сдѣланнаго Угрюмовой, но тѣмъ не менѣе приказалъ выдать ей 50 дукатовъ. Угрюмова отказалась отъ этой награды, заявивъ, что опа рѣшительно ни въ чемъ не нуждается, но король настоялъ на принятіи назначенной ей суммы. Какъ на главныхъ заговорщиковъ, Угрюмова указала тогда на великаго гетмана графа Ксаверія Браницкаго, на отставнаго литовскаго подскарбія Тизенгауза и на извѣстнаго) въ свое вреся богача-пройдоху графа Понинскаго. Лида эти вообще, а изъ нихъ во особенности великій гетманъ, считались сторонниками Екатерины, и это обстоятельство, при тогдашнемъ настроеніи умовъ въ Польшѣ и при положеніи, занятомъ магнатскими партіями, а также вслѣдствіе разсказа Угрюмовой о томъ, что о составлявшемся противъ короля заговорѣ она узнала въ Петербургѣ, должны были произвести не совсемъ пріятное впечатлѣніе на Екатерину.

По прошествіи нѣкотораго времени Угрюмова сообщила Мошинскому, что ей для открытія заговора необходимо ѣхать въ Литву, въ мѣстечко Ораны, а также въ Пулавы, почему и просила выдать ей на путевыя издержки 200 дукатовъ. Потому ли что Станиславъ-Августъ не слишкомъ вѣрилъ доносу Угрюмовой или, что вѣроятнѣе, по неимѣнію имъ въ то время денегъ, Угрюмовой было отказано въ выдачѣ просимой ею суммы. Тогда она отстала отъ короля и все дѣло само собою заглохло, такъ какъ со стороны Станислава-Августа ему не было дано никакого хода.

Въ 1784 году, передъ отъѣздомъ короля на сеймъ въ Гродно, Угрюмова отправилась туда же. Тамъ явилась она къ королевскому камердинеру, старостѣ Пясоченскому, Рыксу. пользовавшемуся особенною любовью и полнымъ довѣріемъ Станислава-Августа, и передала Рыксу, что генералъ земель Подольскихъ, князь Адамъ Чарторижскій участвуетъ въ заговорѣ противъ короля [5]). Рыксъ доложилъ объ этомъ королю, но король, помня, что онъ имѣлъ уже однажды дѣло съ Угрюмовой, не обратилъ на новый ея доносъ никакого вниманія. Тѣмъ не менѣе преданный королю Рыксъ посмотрѣлъ на это иначе и свелъ Угрюмову съ генераломъ Комажевскимъ, однимъ изъ первыхъ любимцевъ Станислава-Августа. Угрюмова сообщила Комажевскому, что заговорщики сперва хотѣли отравить короля, а теперь хотятъ убить его гдѣ случится, на улицѣ, въ костелѣ или на сеймѣ. Для удостовѣренія же въ справедливости своихъ показаній, Угрюмова сказала Комажевскому, что она любовница подскарбія Тизенгауза, у котораго и вывѣдала случайно о составляющемся противъ короля заговорѣ.

Слухъ о злоумышленіи князя Адама Чарторижскаго противъ Станислава-Августа не могъ не встревожить императрицу Екатерину, но не по той причинѣ, по которой ей это было бы непріятно узнать объ участіи гетмана Браницкаго въ заговорѣ противъ короля. Екатерина постоянно видѣла въ князѣ Адамѣ Чарторижскомъ соперника опаснаго для Понятовскаго, посаженнаго ею на королевскій престолъ; да и вообще партію князя Адама Чарторижскаго императрица Екатерина считала вредною для интересовъ русской политики въ Польшѣ. Еще въ 1783 году, когда Екатерина узнала, что принцъ Людвигъ Виртембергскій располагаетъ жениться на дочери Чарторижскаго, княжнѣ Маріи, она выразила родственникамъ принца свое неудовольствіе относительно предстоящаго брака, но когда свадьба эта состоялась даже безъ вѣдома императрицы, то подозрѣніе ея на счетъ замысловъ Чарторижскаго усилилось еще болѣе. Выговаривая Стакельбергу за то, что онъ не донесъ ей своевременно о состоявшемся супружествѣ принца съ княжною, Екатерина предписывала ему, чтобы онъ, наблюдая за всѣми поступками князя Чарторижскаго и его родственниковъ или «согласниковъ», старался отвратить всякое дѣйствіе, которое могло бы только клониться къ проложенію дороги ему, или новобрачному, къ выбору на польскій престолъ, въ случаѣ ваканціи онаго, ибо то — добавляла Екатерина — отнюдь не согласуетъ съ видами моими».

Между тѣмъ смерть Понятовскаго отъ даннаго ему яда, т. е. такая смерть, которая не обнаружила бы тайнаго убійцы, открывала бы ваканцію на польскомъ престолѣ, и тогда легко могло бы осуществиться то, что было несогласно съ видами императрицы. Поэтому вѣсть о злоумышленіи князя Адама Чарторижскаго на жизнь короля и должна была бы быть принята Екатериною, какъ предвѣстіе тайныхъ его происковъ во вредъ Станиславу-Августу. Надобно, впрочемъ, замѣтить, что съ перваго раза доносъ Угрюмовой на Чарторижскаго прошелъ по Польшѣ только глухою молвою, не вызвавъ никакихъ особыхъ тревогъ. Съ своей стороны Рыксъ и Комажевскій поручили полковнику Азулевичу тщательно охранять особу короля отъ всякаго покушенія на его жизнь, но гродненскій сеймъ миновалъ благополучно. Вскорѣ, однако, дѣло приняло иной оборотъ, который, въ свою очередь, тоже встревожилъ Екатерину.

КОРОЛЬ ПОЛЬСКІЙ СТАНИСЛАВЪ-АВГУСТЪ ПОНЯТОВСКІЙ. Съ современнаго гравированнаго портрета Пихлера.

[2] Замѣтимъ кстати, что слѣдуетъ писать не Хршонщевскій (Chrzas-czewskij, а Хжонщевскій, потому что польскія буквы «rz» никогда не выговариваются какъ русскія «рж или «рш", а произносятся какъ «ж".

[3] Въ царствованіе Екатерины II жилъ купецъ и фабрикантъ Угрюмовъ, пожалованный въ 1766 году, въ чинъ коллежскаго ассессора. У насъ существовалъ въ старину, сохранившійся, впрочемъ, еще и донынѣ, обычай — переводить наши гражданскіе чины на военные, соотвѣтственно классамъ тѣхъ и другихъ. Въ Польшѣ установился тотъ же обычай относительно русскихъ чиновъ и тамъ онъ удерживался до послѣдняго времени еще сильнѣе, нежели у насъ. Такимъ образомъ и коллежскій ассессоръ Угрюмовъ могъ, соотвѣтственно своему гражданскому чину, именоваться маіоромъ. О немъ, какъ о живомъ лицѣ, упоминается еще въ началѣ нынѣшняго столѣтія, но едвали можно допустить, чтобы онъ былъ мужемъ авантюристки Угрюмовой, хотя по роду своихъ занятій (онъ занимался, между прочимъ, подрядами и поставками) этотъ Угрюмовъ и могъ бывать въ Польшѣ, но тогда было бы трудно объяснить стѣсненное въ денежномъ отношеніи положеніе жены его, какъ жены человѣка, не только достаточнаго, но и богатаго. Впрочемъ, сама по себѣ личность маіора Угрюмова не представляетъ настолько важности, чтобы сдѣлаться предметомъ особыхъ изысканій.

[4] Около этого времени одинъ изъ польскихъ магнатовъ. Михаилъ Огинскій, былъ женатъ на дѣвицѣ де-Нери, но не извѣстно, была ли здѣсь какая нибудь родственная связь или только случайное сходство фамилій.

[5] Званіе старосты пользовалось въ Польшѣ большимъ почетомъ. Старосты владѣли значительными помѣстьями, данными имъ отъ короля въ пожизненное владѣніе. Генераломъ земель подольскихъ именовался сановникъ, владѣвшій двумя староствами: Каменецкимъ и Летичевскимъ. Но присоединеніи Подоліи къ Россіи, староства эти были пожалованы въ потомственное владѣніе графу Маркову.