Экономика за вечер. Все заблуждения о богатстве, инфляции и твоей зарплате: читать начало книги онлайн

Но существует и другой побочный эффект, не менее неизбежный. Предположим, что пшеница, которая в ином случае продавалась бы по 2,5 доллара за бушель, из-за этой политики продается по 3,5 доллара. Фермер получает с каждого бушеля на один доллар больше. Но именно из-за этой перемены городской рабочий теперь платит на один доллар больше за бушель пшеницы из-за возросшей цены на хлеб. То же самое будет верно и относительно любого другого фермерского продукта. Если покупательная способность фермера возрастает на один доллар при приобретении промышленной продукции, то у городского рабочего она ровно на столько же снижается при приобретении промышленной продукции. По балансу-нетто промышленность в целом ничего не приобретает. На городских продажах она теряет ровно столько же, сколько приобретает на продажах в деревне.

Однако последствия такой политики этим не ограничиваются.

Она, скорее, говорит о принудительном сокращении производства фермерской продукции с целью повышения цены. Это ведет к разрушению богатства и означает, что будет меньше продуктов потребления. То, каким образом запускается механизм разрушения богатства, зависит от конкретного метода, который используется для повышения цен. Это может означать реальное физическое уничтожение того, что было произведено, как, например, сжигание кофе в Бразилии. Или принудительное ограничение площади полей, как в Америке в соответствии с планом AAA[13], или его возрождение на практике. Мы изучим воздействие некоторых из этих методов, когда подойдем к более широкому обсуждению правительственного товарного регулирования.

Но необходимо указать, что, сократив объем производства пшеницы для достижения паритета, фермер может продать каждый бушель по более высокой цене, но производит и продает он меньшее количество бушелей. В результате доход фермера не растет пропорционально установленным им ценам. Даже некоторые из сторонников паритетных цен признают это и используют в качестве довода в пользу паритетного дохода фермеров. Но этого можно достичь, лишь субсидируя фермеров за счет прямых расходов налогоплательщиков. Другими словами, помощь фермерам просто сокращает покупательную способность городских рабочих, а других групп населения – еще больше.

Существует еще один аргумент в пользу паритетных цен, который необходимо проанализировать, прежде чем мы перейдем к другой теме. Его выдвигают некоторые более искушенные сторонники. «Да, – охотно соглашаются они, – экономические доводы в пользу паритетных цен не выглядят убедительными. Такие цены – особая привилегия. Они – налог на потребителя. Но не является ли тариф налогом на фермера? Не приходится ли ему платить бо́льшую цену за промышленные товары из-за этого налога? Ничего хорошего не даст введение компенсационного тарифа на сельскохозяйственную продукцию, поскольку Америка является нетто-экспортером сельскохозяйственной продукции. Теперь система паритетных цен является фермерским эквивалентом тарифа. Это единственный справедливый способ выравнивания дисбаланса».

Фермеры, требовавшие установления паритетных цен, имели законную претензию. Протекционистский тариф наносил им бо́льший ущерб, чем они осознавали. Сокращение импорта промышленных товаров вело также к сокращению экспорта американской сельскохозяйственной продукции, поскольку он не давал возможности иностранным государствам получать в обмен доллары, необходимые для закупки нашей сельскохозяйственной продукции. Также он провоцировал введение карательных тарифов в других странах. Тем не менее довод, процитированный выше, не выдерживает критики. Он неверен даже в самом изложении фактов. Не существует общего тарифа на все «промышленные» товары или на всю несельскохозяйственную продукцию. Существуют десятки внутренних отраслей или экспортоориентированных отраслей, не облагаемых пошлиной. Если городскому рабочему приходится платить более высокую цену за шерстяные одеяла или пальто из-за тарифа, получает ли он «компенсацию», с учетом, что ему также приходится платить более высокую цену за хлопковую одежду и продукты питания? Или его просто грабят дважды?

Давайте выровняем ситуацию, скажем, предоставив равную «защиту» каждому. Но это неразрешимо и невозможно. Даже если мы предположим, что проблему можно решить технически – через тариф для человека А, промышленного субъекта иностранной конкуренции, и субсидию для человека B, промышленника, экспортирующего свою продукцию, – будет невозможно защищать или субсидировать каждого «честно» или равно. Нам придется предоставлять каждому одинаковый процент (или это будет одинаковая сумма в долларах?) пошлины или субсидии, и у нас никогда не будет уверенности в том, что каким-то группам мы не произвели выплаты дважды, а какие-то группы вообще не пропустили.

Но, предположим, нам удалось решить эту фантастическую задачу. В чем будет смысл? Кто выигрывает от того, что все в равной степени субсидируют друг друга? В чем заключена выгода, когда каждый теряет через дополнительные налоги ровно столько же, сколько он приобретает через свою субсидию или через свой процент пошлины? Для реализации этой программы придется создать лишь дополнительную армию бесполезных бюрократов, потерянных для производства.

С другой стороны, мы можем решить этот вопрос легко, прекратив действия системы паритетных цен и системы протекционистских тарифов. Пока они в своей комбинации ничего не уравновешивают. Эта комбинированная система лишь означает, что фермер А и промышленник B получают прибыль за счет забытого человека С.

Глава XIII

Спасение отрасли Икс

Кулуары Конгресса заполнены представителями отрасли Х. Отрасль Х больна. Отрасль Х умирает. Ее нужно спасать. Спасти ее могут только таможенный тариф, более высокие цены или субсидия. Если позволить ей умереть, то рабочие будут выброшены на улицу. Обслуживающие их арендодатели, бакалейщики, мясники, продавцы одежды и держатели местных кинотеатров разорятся, и экономическая депрессия будет распространяться все более широкими кругами. Но если отрасль Х при помощи быстрых действий Конгресса спасти – то, тогда она будет приобретать оборудование у других отраслей; больше людей будет занято; больше работы будет у мясников, пекарей и производителей изделий для световой рекламы и освещения, и далее, все более широкими кругами будет распространяться процветание.

Очевидно, что это является лишь обобщенной формой случая, который мы только что рассматривали. В нем отраслью Х было сельское хозяйство. Но существует бесконечное количество других отраслей Х. Два из наиболее примечательных примеров – угольная промышленность и отрасль серебра. Пытаясь спасти серебряную отрасль, Конгресс своими действиями нанес огромный вред. План спасения предполагал, как один из доводов, помощь «Востоку». В реальности этот план вызвал дефляцию в Китае, который придерживался в то время серебряного стандарта, и заставил Поднебесную отказаться от него. Казначейство США было вынуждено приобретать по ценам, многократно превышающим рыночные, запасы ненужного серебра и складировать его в подвалах. Основных политических целей «серебряных сенаторов» можно было бы достичь и с меньшей степенью ущерба и издержек, выплачивая прямую субсидию владельцам рудников и их рабочим. Но Конгресс и страна никогда бы не одобрили такого открытого воровства, если бы оно не было подкреплено идеологическим трюком – обоснованием «ведущей роли серебра для национальной валюты».

Для спасения угольной отрасли Конгресс принял Закон Гаффи[14], в соответствии с которым владельцам угольных шахт не только разрешалось, но их просто вынуждали сговариваться и не продавать продукцию ниже определенных минимальных цен, фиксируемых правительством. И хотя Конгресс начал устанавливать «цену» на уголь, правительство вскоре обнаружило (вследствие различий в размерах тысяч шахт и отгрузок в тысячи мест назначения железной дорогой, грузовиками, кораблями и баржами), что приходится фиксировать 350 тысяч разных цен на уголь![15] Одной из целей этой попытки сохранить цены на уголь выше конкурентного рыночного уровня – поскорее заменить потребление угля на нефть, природный газ и гидроэлектроэнергию. Сегодня мы видим, что правительство пытается форсировать переход от потребления нефти обратно к потреблению угля[16].

В наши задачи не входит отслеживание всех последствий, возникающих от усилий по спасению отдельных отраслей. Мы выявляем только основные.

Ведутся споры, что ту или иную отрасль необходимо создавать или защищать, исходя из интересов военно-промышленного комплекса. Дискутируют и по поводу того, что та или иная отрасль будет разрушена налогами или уровнем заработной платы, диспропорциональными другим отраслям; или, в случае коммунального предприятия, что оно вынуждено оказывать услуги населению по определенным ставкам или тарифам, и это не позволяет ему иметь адекватную норму прибыли. Такие размышления могут иметь обоснование – зависит от конкретного случая. Сейчас нас интересует лишь один довод в пользу спасения отрасли X. Он состоит в том, что если позволить ей сократиться в размере или погибнуть под воздействием свободной конкуренции (отраслевые представители всегда называют ее «попустительской», «анархической», «беспощадной», «ожесточенной», «действующей по законам джунглей»), то она потянет вниз за собой всю экономику, а если дать ей искусственно выжить, то она поможет всем остальным.

То, что мы сейчас обсуждаем, является ничем иным, как обобщенным случаем аргументации, приводимой в пользу паритетных цен на фермерскую продукцию или тарифной защиты для любого числа отраслей Х. Довод против искусственно завышенных цен применим, конечно, не только к фермерской, но и к любой другой продукции, точно так же, как и доводы, обнаруженные нами против тарифной защиты отдельной отрасли, относятся и к любым другим отраслям.

Итак, если отрасль Х действительно переполнена по сравнению с другими отраслями, то нет необходимости в принудительном законодательстве, предотвращающем проникновение в отрасль нового капитала или новых рабочих. Новый капитал никогда не стремится в отрасли, которые очевидно умирают. Инвесторы никогда энергично не ищут отрасли с максимальными рисками потерь и, к тому же, с минимальной отдачей. То же самое относится и к рабочим, когда у них есть какая-либо лучшая альтернатива: они не пойдут работать туда, где заработные платы самые низкие, а перспективы стабильной занятости наименее обещающие.

Если новый капитал и новая рабочая сила насильственным образом удерживаются от проникновения в отрасль Х, то, как бы и кем бы это ни делалось – монополиями, картелями, политикой профсоюзов или законодательством, – это лишает капитал и рабочую силу свободы выбора. Это вынуждает инвесторов вкладывать капитал туда, где отдача кажется менее обещающей в сравнении с отраслью Х. А также заставляет рабочих идти работать в отрасли даже с еще более низкими заработными платами и перспективами, чем те, которые они могли бы найти в якобы слабой Х. Словом, это означает, что и капитал, и труд используются менее эффективно, чем могли бы, если бы им было предоставлено право своего, свободного выбора. Следовательно, это говорит о снижении объемов производства, которое отразится в снижении среднего уровня жизни.

Более низкий уровень жизни будет вызван либо более низкими средними заработными платами, чем они были бы в ином случае, либо более высокой средней стоимостью жизни, либо комбинацией и того и другого. (Точный результат будет зависеть от того, какая при этом проводится денежная политика.) Но в самой отрасли Х при помощи политики ограничений заработная плата и доходность капитала должны быть на более высоком уровне, чем в противном случае. При этом заработная плата и доходность капитала в других отраслях будут форсировано удерживаться на более низком уровне, чем это могло бы быть. Отрасль Х будет выигрывать только за счет отраслей А, B и С.

Те же самые результаты последуют за любой попыткой спасти отрасль Х прямыми субсидиями из государственной казны. Это будет означать не что иное, как перевод богатства или дохода в отрасль Х. Налогоплательщики потеряют ровно столько же, сколько работники отрасли Х приобретут. На примере субсидий становится очевидным, что ту сумму, которую теряют налогоплательщики, получает отрасль Х. Также должно быть ясно, что другие отрасли должны потерять ровно столько же, сколько отрасль Х получит. Они должны оплатить часть налогов, используемых для поддержки отрасли Х. У потребителей, поскольку с них взимают налог для поддержки отрасли Х, ровно на столько же будет меньше доход, который они смогут использовать на приобретение других благ. В результате другие отрасли должны в среднем стать меньше, чем могли бы быть в ином случае, чтобы отрасль Х могла стать больше.

К таким результатам приведут фактически любые доводы в пользу субсидирования отрасли Х. Благодаря борьбе своих друзей отрасль Х сократится или умрет. Можно задаться вопросом, почему, чтобы сохранить ее жизнеспособность, нужно применять искусственное дыхание? Идея, что при растущей экономике все отрасли должны одновременно расти, является глубоко ошибочной.

Мы должны были бы снизить производство богатства и замедлить экономический и научный прогресс.

Именно это мы и делаем, когда пытаемся не дать умереть отрасли, чтобы защитить уже квалифицированную рабочую силу или капитал, уже инвестированный в нее. Как бы ни казалось это кому-то парадоксальным, для здоровья динамичной экономики просто необходимо, чтобы умирающим отраслям было позволено умереть, а растущим – расти. Первое необходимо для второго. В равной степени глупо сохранять устаревшие отрасли, как и пытаться сохранять устаревшие методы производства: на самом деле, это зачастую два способа описать одно и то же.

Глава XIV

Как действует система цен

Всю аргументацию, которая приводится в этой книге, можно резюмировать в одном тезисе: для изучения воздействий любого экономического предложения мы должны выявить не только непосредственные результаты, но и результаты в долгосрочной перспективе, не только первичные, но и вторичные последствия, воздействие не только на какую-то отдельную группу, но и на всех. Значит, глупо и обманчиво концентрировать наше внимание только на каком-то частном моменте – изучать, например, только то, что происходит с отдельной отраслью, игнорируя то, что происходит в остальных. Но именно из устойчивой ленивой привычки размышлять лишь об одной отрасли или процессе изолированно от других возникают основные экономические заблуждения. Эти заблуждения питают не только аргументы нанятых представителей отдельных интересов, но и аргументы некоторых авторитетных экономистов.

Именно на ошибке изоляции базируется школа «производство для потребления, а не для прибыли» с ее атакой на якобы порочную «систему цен». Проблема производства, говорят сторонники этой школы, решена. (Эта грубая ошибка, как мы увидим, также является отправной точкой для большинства валютных мошенников и шарлатанов, выступающих за распределение богатства.) Ученые, эксперты по производительности, инженеры, техники решили ее. Они могут произвести все, что вы только упомянете, в огромных, практически неограниченных объемах.

Бизнесмены диктуют инженерам, а не наоборот. Бизнесмен будет производить любой товар, пока это будет выгодно, но как только производство изделия перестанет приносить прибыль, корыстный предприниматель прекратит его выпуск, несмотря на то что спрос будет сохраняться.

В этой точке зрения содержится так много заблуждений, что их невозможно распутать сразу же. Но главная ошибка возникает, как мы уже заметили, когда рассматривается лишь одна отрасль, а если даже и несколько, то так, как будто каждая из них существует автономно. Но каждая отрасль существует во взаимодействии со всеми остальными, и любое важное решение, принимаемое в ней, воздействует не только на нее саму, но и на решения, принимаемые во всех остальных отраслях.

Это станет понятнее, если изучить основную проблему, решить которую бизнесу по плечу только сообща. Чтобы максимально упростить задачу, давайте представим себе Робинзона Крузо на необитаемом острове. Его потребности поначалу кажутся бесконечными. Он промокает от дождя, дрожит от холода, страдает от голода и жажды. Ему нужно все: питьевая вода, еда, крыша над головой, защита от животных, огонь, мягкое место для отдыха. Он не может одновременно удовлетворить все эти потребности; у него нет времени, энергии и ресурсов. Он должен заняться наиболее актуальной потребностью. Допустим, больше всего он страдает от жажды. Он выкапывает ямку в песке, чтобы собирать дождевую воду или сооружает примитивный сосуд. Добыв небольшое количество воды, он переходит к поиску еды. Он может пытаться ловить рыбу, но для этого ему нужен либо крючок с леской, либо сеть. И ему предстоит заняться изготовлением этого орудия. Но все, что он делает, приостанавливает или мешает ему заниматься чем-то тоже очень важным, но чуть менее срочным. Он постоянно сталкивается с проблемой альтернативного применения своего времени и труда.

Швейцарской семье Робинзонов, возможно, было проще решить эту проблему. Им приходилось кормить больше ртов, но у них также было и больше рук, чтобы работать. Они могли применять на практике разделение и специализацию труда. Отец охотится, мать готовит еду, дети собирают дрова. Но даже в семье невозможно позволить, чтобы один из ее членов бесконечно выполнял одно и то же, несмотря на относительную неотложность той общей потребности, которую он обеспечивает, понимая неотложность других нереализованных потребностей. Дети, собирающие дрова, не могут и дальше заниматься только этим. Скоро, скажем, наступит время, когда одного из них надо будет отправить за водой. Семья тоже стоит перед постоянной проблемой выбора среди альтернатив применения труда. И если ей повезло приобрести ружья, рыболовные снасти, лодку, топоры, пилы и т. д., то среди альтернатив применения труда и капитала. И было бы невыразимо глупо со стороны собирающего дрова члена семьи жаловаться, что вместе с братом они могли бы за целый день собрать больше дров, если бы тот не ловил рыбу для семейного ужина. На примере изолированного индивида или семьи становится очевидным, что один вид деятельности можно расширять лишь за счет других видов деятельности.

[13] Закон о регулировании сельского хозяйства (Agricultural Adjustment Act – AAA) был принят в 1933 году в рамках политики «Нового курса» президента США Франклина Рузвельта, направленной на борьбу с последствиями Великой экономической депрессии и восстановление экономики страны. Закон был принят с целью повысить цены на сельскохозяйственную продукцию за счет сокращения излишков. В рамках реализации закона Правительство США покупало скот на убой и выплачивало субсидии фермерам, чтобы те не возделывали часть их земли.

[14] Закон Гаффи-Снайдера был принят в 1935 году в рамках политики «Нового курса» президента США Франклина Рузвельта, направленной на борьбу с последствиями Великой экономической депрессии и восстановление экономики страны. В рамках реализации закона были установлены фиксированные цены на черный уголь и принят ряд мер для ограничения недобросовестной конкуренции в отрасли. Также был учрежден Совет по труду каменноугольной промышленности для регулирования максимального рабочего времени и минимальной заработной платы работников.

[15] Показания Дэна Х. Уиллера, директора битумно-угольного отдела. Слушания о расширительной трактовке Битумно-угольного акта от 1937 г.

[16] На момент издания книги в России (2024 год) глобальный тренд сместился в сторону потребления «зеленой» энергетики. – Прим. ред.