Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лютеранство в Германии по сравнению с прочими европейскими государствами было значительной предпосылкой для модернизации. На самом деле не только кальвинизм (как показал Макс Вебер) сильно содействовал модернизации, но и лютеранство, хотя и на свой манер. Поскольку в лютеранстве церковь не являлась средоточием устремлений и воздаяний в отличие от католицизма, то светская деятельность, работа получали статус исполнения профессионального долга, «призвания» (Beruf), что считалось исполнением высшего предназначения прямо религиозного свойства. Поскольку религиозная и светская жизнь были строго отделены друг от друга, прекратилось смешение религиозной и светской власти, и светский мир был освобожден от опеки церкви. Лютеранская церковь не была ни церковью только священников или только мирян, а скорее церковью образованных и ученых теологов. Поэтому в Германии центральное место заняли университет, наука, книга, а это дало для модернизации значительный толчок[153].

Американский социолог Толкотт Парсонс проницательно отмечал, что роль Пруссии в европейской системе была обусловлена открытостью ее восточной границы и формировалась на основе особой разновидности протестантизма. Гогенцоллерны обратились к кальвинизму – из этого проистекала особая форма протестантской «государственной церкви», в которой были соединены лютеранство и кальвинизм. За 100 лет до вступления «солдатского короля» Фридриха Вильгельма I на королевский трон Пруссии, в 1613 г. прусский курфюрст Йоханн Сигизмунд перешел в кальвинизм. Кальвинизм, находясь в рамках активистской конфигурации аскетического протестантизма, постулировал общее верховенство в сообществе религиозной элиты, избранной по предопределению, ставя его выше обычных верующих. Он был также в высшей степени коллективистским, так как считал, что любая кальвинистская община наделена религиозно освещенной миссией. Такая активистская, авторитарная и в то же время коллективистская ориентация очень подходила прусской монархии с ее пограничным местоположением[154].

Эта ориентация прекрасно сочеталась с лютеранской установкой на признание за должным образом установленной властью законности ее функций по поддержанию порядка – такая конструкция могла выдержать почти любые перемены. Кальвинизм превосходно служил опирающемуся на силу правящему классу, а лютеранство – его подданным. Эта религиозная ситуация может объяснить достижения Пруссии в области рационализации военного и гражданского управления.

Возвышению Пруссии способствовали и внешнеполитические обстоятельства. 8 июля 1809 г. под Полтавой русскими войсками было разбито войско протестантской Швеции. За 80 лет до этого Густав-Адольф поднял военное знамя протестантства в Европе, и вот этот век шведского военного могущества завершился. Казалось, в Европе на смену мощной протестантской военной силе придет Саксония, тем более что в прошлом герцог Саксонии Мориц соперничал с императором Священной Римской империи немецкой нации Карлом V (1500–1558). Залогом претензий герцога Морица было процветание Саксонии, в которой крупнейшим торговым центром был богатый Лейпциг. Последователь Морица Август II Сильный (1670–1733) курфюрст процветающей и богатой Саксонии и король мощной тогда Польши вполне мог воспользоваться поражением Карла XII под Полтавой с тем, чтобы занять лидирующие позиции в северо-восточной Европе. Но вопреки всем ожиданиям и расчетам в XVIII в. совершенно теоретически неожиданно к вершинам имперской власти и могущества смогла подняться первоначально маленькая и бедная протестантская Пруссия, которая в XVIII в. смогла не только заменить Швецию в качестве крупной военной силы в Европе, но и противостоять своему самому мощному сопернику – Австрии, а порой всей Европе. Своим феноменальным подъемом Пруссия обязана двум политикам – Фридриху Вильгельму I (Великому курфюрсту) и его сыну Фридриху II (Великому). Оба они обладали ярко выраженным кальвинистским этосом и целеустремленно создавали воинственное государство, в котором служение было высшей добродетелью. Как отмечал в свое время Фридрих Мейнеке, у прусского государства со времен Фридриха Вильгельма I и Фридриха Великого было две ипостаси. Одна из них была способной к восприятию и культивированию гуманизма, а другая противоположного свойства. Но также и неоднократно осужденный и проклятый прусский милитаризм имел свою позитивную ипостась: железное чувство долга, аскетическая простота понятия служения, дисциплина характера[155].

Безусловно, военные успехи Пруссии, учитывая ее размеры и ресурсы, сделали ее Спартой в тогдашней Европе. Все классы ее иерархически организованного населения пришли к пониманию строгого долга, во многом в духе кантовского категорического императива, но долга в основном по отношению к государству[156].

В 1772 г. Пруссия приняла участие в первом разделе Польши, получив сухопутную связь Бранденбурга с Восточной Пруссией через Померанию. 1700 квадратных миль отошло к России, 1500 – к Австрии и 690 – к Пруссии. Население территорий, отошедших к Пруссии, состояло на 55 % из немцев-протестантов. По повелению Фридриха Великого 28 сентября 1772 г. польское крестьянство в присоединенных районах было освобождено от унизительного крепостного рабства вопреки сопротивлению польской шляхты. На последнюю король просто мог не обращать внимания[157].

В Семилетнюю войну Пруссия одна сражалась с вражеской коалицией, имевшей численность населения 80 млн со своими 4 млн Настоящим чудом было то, что она смогла противостоять такому количеству врагов так долго одна, поскольку Ганновер и Англия, бывшие в союзе с Пруссией, не оказали ей никакой помощи[158]. Гёте отмечал, что именно в Семилетнюю войну дух немецкого национального самосознания, втоптанный в прах в Тридцатилетнюю войну, воспрял благодаря протестантской Пруссии. Влияние первоначальных побед Фридриха Великого имело для немецкой нации значение прямо «культурной революции».

Прусские солдаты смогли одни вытянуть семилетнюю бойню с пятнадцатью крупными битвами, из которых шесть было проиграно. Несмотря на поражения, прусская армия каждый раз возрождалась как феникс из пепла. Переносить поражения, как известно, гораздо труднее, чем победы, как гласит русская поговорка: за одного битого двух небитых дают. В ходе войны почти все наемники из прусской армии дезертировали, поскольку тяготы ее были ужасны. Зато сформировалось ядро собственно прусской пехоты и конницы, которые знали, за что воюют – за короля и отечество. Как писал один из современников, если было в тогдашней Европе нечто похожее на древнюю Спарту или Рим, то это была Пруссия[159].

Даже когда это войско потерпело поражение, между прочим, по вине самого прусского короля, от австрийцев в ночной баталии при Гохкирхе, и утром Фридрих II ехал верхом вдоль фронта своего потрепанного войска в виду победивших австрийцев, прусская пехота приветствовала его протяжным и громким восторженным воплем «Фриц, Фриц, Фриц!». Австрийцы от этого проявления лояльности прусскому королю оторопели и на всякий случай отошли на безопасное расстояние… Известен его обращенный прусским гренадерам боевой клич, который потом на все лады переиначивали все – от нацистов до современных голливудских боевиков «Rackers! Wollt ihr denn ewig leben?!» (Вечно жить захотели, живодеры?!)[160].

После катастрофы под Кунерсдорфом по всем мыслимым масштабам Фридрих должен был капитулировать, казалось, удача его совершенно покинула, союзники-англичане крайне скупо давали деньги, Берлин в ходе войны был дважды оккупирован. Несмотря ни на что, Фридрих не думал сдаваться… Каждый из его соперников знал, что после поражений прусский король становится еще изобретательнее и опаснее. Его девизом в войну были слова: «Важно не то, что я живу, важно, что я выполняю свой долг». Когда, благодаря счастливой случайности, в 1763 г. был все же подписан Губертусбургский мир и Пруссия осталась при своем (отстояв Силезию), это было только подтверждение поговорки: везет тому, кто везет.

Весьма характерным для развития Пруссии было учение о моральном обновлении человека – пиетизм, который обосновывал необходимость активности человека не в личных интересах (как в кальвинизме), а в интересах общности. Пиетисты отличались исключительной самоуглубленностью и поглощенностью внутренним миром; их цель – непосредственное общение человеческой души с Богом; их отличала повышенная эмоциональность, щепетильность в соблюдении нравственного долга и строжайшая самодисциплина. Пиетистов среди лютеран выделяло стремление к солидарности между людьми, взаимному уважению, внушенные их страстным протестантизмом; их вера в неприукрашенную истину, в силу добра, во внутренний свет; их презрение ко внешним формам; их непреклонное чувство долга и дисциплины. В немецкой «Энциклопедии теологии» (1996) в статье о пиетизме Мартин Брехт писал: «Пиетизм – это самое значительное религиозное обновленческое движение протестантизма после Реформации. Его направленность на глубокое внутреннее осознание и прочувствованность христианства можно считать одной их главных характерных черт нового времени»[161]. По меткому выражению Карла Хинрикса, «если пуританство – это религия предпринимателей, то пиетизм – это религия чиновников»[162]. Наиболее крупным представителем этого учения был Герман Август Франке (1663–1727). Франке с большим рвением и очень плодотворно занимался народными школами, которые до него находились в заброшенном состоянии. Обычно пиетизм рассматривают исключительно как литературное течение и связывают его с размягченностью чувств, жеманством, бестолковым прекраснодушием; но на самом же деле пиетизм – это аскетическая и мистическая реакция религиозного чувства на упадок живой веры и формализацию церкви, которая все меньше отвечала своей первоначальной сути.

В организационной сфере пиетизм был трезвым и жестким реформационным движением, которое по своей социальной и экономической активности было близко кальвинизму. Вместе с тем пиетизм был движением против бюрократизации религии и равнодушия церкви к социальным бедам, не претендующим на всеобщую реформу церкви и государства. Под воздействием идей Франке выросло много поколений прусских учителей, священников, чиновников, офицеров. Как нигде в мире государственная служба в Германии стояла на высоте. Иммануил Кант с полным правом писал: «Если Франция – страна моды, Англия – страна причуд, Испания – страна почитания предков, Италия – страна роскоши, то Германия – это страна титулов»[163]. Известный французский анекдот нацистских времен также указывал на организованность немцев как на их примечательную черту: «Один итальянец – это патриот, два итальянца – это демонстрация, три итальянца – это пораженчество. Один француз – это изысканность, два француза – любовь, три – революция. Один немец – это поэт, два немца – это организация, три – война»[164].

С пиетизма начался век народных школ, реальных училищ, работных, сиротских, инвалидных домов, обставленных не карикатурными диккенсовскими уродствами, а устроенных с прусской педантичностью, основательностью, порядком. Пиетизм, помимо прочего, исполнил еще одну функцию: в годы наполеоновских войн многие прусские офицеры вступали в пиетистские кружки по той причине, что конструктивные религиозные установки были лучшим оружием в борьбе против французского рационализма, секуляризма, революционных веяний. Кроме того, пиетизм удовлетворял потребность народных масс в религиозном возбуждении. Эрнст Трельч по этому поводу писал: «Все теории, в которых религия в своей сущности понимается как эмоция, предчувствие, поэзия, символическое изображение представлений, таящихся в подсознательных глубинах человеческой натуры, как деятельный стимул, как душевное настроение, словом, все эти наиболее ценные выводы современного религиозного знания исходной точкой имеют пиетизм»[165]. Романтический протест против западного рационализма, стремление возродить эмоциональный, мистический, волевой элемент религии у Гердера, Гёте, романтиков – во всем этом прослеживается влияние пиетизма[166].

Кредо пиетизма выразил в своем завещании прусский король Фридрих II: «Наша жизнь – это быстрый переход от момента рождения к смерти. В этом промежутке времени человек должен упорно трудиться на благо государства, которому он принадлежит»[167]. Первенство в немецком Просвещении принадлежит тому же Фридриху II, который в своем завещании написал: «Хорошее правительство должно иметь систему столь же стройную, как философская»[168]. При вступлении на трон он объявил о даровании равных прав всем вероисповеданиям в королевстве. Сам Фридрих Великий был в этом отношении образцом: несмотря на войны, он стремился как можно больше избавить народ от их тягот, был очень бережлив, стремился обеспечить прогрессивное духовное развитие, просвещение народа, возможно более полнокровное экономическое развитие. Безусловно, его деятельность не была деятельностью либерала, но слава о прусском порядке, особенно правопорядке, превосходной организации государственного управления распространилась на всю Европу, у Фридриха II были подражатели: российский император Павел I, австрийский – Иосиф II. Излишне упоминать о том, что современниками Пруссия воспринималась не как тирания, а как прогрессивное правление, несмотря на деспотизм Фридриха II. Последний, наверно, очень удивился бы, если бы узнал, что сделался героем антилиберального, антирационалистического немецкого национализма, а ведь так и было в период Веймарской республики, да и нацисты высоко ценили его имя как националистический символ. В этой связи Герхард Риттер весьма резонно отмечал, что национал-социализм так же радикально отличается от национализма времени Фридриха Великого, как флейтовый концерт в Сан-Суси отличается от гимна «Хорст Вессель»[169]. В первой половине XIX в. под влиянием немецкой романтики Фридриха Великого почитали фигурой «ненемецкой», «далекой от нации», «атеистической». Лишь после поражения революции 1848 г. его роль стали переосмысливать. Ясно, что его фигура до крайности противоречива: король-просветитель, реформатор, поборник терпимости, воспитатель народа, мятежник против средневековых порядков – удивительно, что при всех этих качествах Фридрих Великий долгое время почитался левыми как олицетворение реакции[170]. Старейшиной немецких историков в конце Второй мировой войны был Фридрих Мейнеке, который всю жизнь занимался выстраиванием сложных отношений между немецким национализмом и космополитическими веяниями, берущими начало в Сопротивлении. В одной из своих самых впечатляющих книг Майнеке писал, что гуманистическая традиция вовсе не была уничтожена доминирующим положением Пруссии в XIX в.[171]

Примечательной особенностью Прусского государства было то, что правящая династия Гогенцоллернов исповедовала кальвинизм в отличие от своих подданных лютеран. Дед Великого курфюрста в 1713 г. обратился в кальвинизм, дабы ничто не препятствовало получению графства Клеве и графств Марк и Равенсберг, переходивших к нему по праву наследства: он женился на кальвинистке – дочери своего кумира Фридриха Генриха Оранского.

Кальвинистская и лютеранская церкви в Пруссии были объединены в 1817 г., что еще более упрочило позиции абсолютистского государства. Пришедший из Швейцарии, Голландии, Франции кальвинизм принес идею государственного резона, которая Гогенцоллернам показалась конгениальной, и они ее реализовали последовательнее всех. Стремление к власти у Гогенцоллернов (речь прежде всего идет о Фридрихе Вильгельме I и Фридрихе II) было рационализировано кальвинистской этикой, стремление к власти не выступало необузданной демонической силой, и сама власть осуществлялась методично, расчетливо, как осознанная профессиональная задача правителя, что совсем не характерно для континентальных монархий. Прусский король рассматривался как первый слуга государства. Иоганн Шерр передает следующий весьма характерный анекдот о Фридрихе Вильгельме I (1713–1740). Однажды придворный кавалер, читая вечернюю молитву королю, счел своим долгом вместо: «Господь да благословит тебя!» прочитать: «Господь да благословит Вас!». Фридрих Вильгельм I тотчас закричал на него: «Собака! Читай верно, пред Господом я такой же пес, как и ты»[172]. По всей видимости, «солдатский король» Фридрих Вильгельм I был первым истинным инспиратором прусского духа… Он был убежден в необходимости простоты, бережливости, эффективности и в этом был антиподом Людовику XIV. Девизом Пруссии в эту эпоху могли бы быть слова Фридриха Вильгельма I: «Parol auf dieser Welt ist nichts als Müh und Arbeit»[173].

Кальвинисты были убеждены, что лишь профессиональный успех, неважно, в какой сфере деятельности, является божественным знаком избранности. Кальвинист, таким образом, это упорно работающий человек; к такому, строго говоря, буржуазному типу принадлежало большинство Гогенцоллернов. Даже Вильгельм I был таким человеком, о высокой трудовой этике которого Бисмарк в своих мемуарах оставил следующий отзыв: «С момента учреждения регентства принц Вильгельм так живо почувствовал недостатки своего образования, что работал день и ночь, только бы восполнить этот пробел. Занимаясь государственными делами, он работал действительно в высшей степени серьезно и добросовестно. Он прочитывал все входящие бумаги, а не только те, которые его интересовали, изучал трактаты и законы, чтобы выработать себе самостоятельное мнение. Он никогда не читал романов и вообще книг, не имевших отношения к его монаршим обязанностям. Он не курил, не играл в карты <..>. Я ни разу не подметил в нем ни малейшего неудовольствия, когда случалось будить его среди ночи, часа в два или три, чтобы испросить срочного решения.

Помимо прилежания, к которому побуждало его глубокое осознание долга, он обнаруживал при исполнении своих регентских обязанностей необычайно много здравого смысла, которого приобретенные знания не увеличивали и не уменьшали»[174].

С самого начала поощряемые Гогенцоллернами кальвинистские проповедники сколотили ядро постоянно растущей государственной бюрократии, которая стала образцовым, блестяще подготовленным, преданным своему делу чиновничьим корпусом. Во многом благодаря этим людям Фридриху Вильгельму I и Фридриху II в XVIII в. удалось значительно расширить и укрепить Пруссию, осуществить весьма плодотворные реформы, сделавшие ее передовым, прогрессивным, прекрасно организованным правовым государством. Эти комплименты главным образом относятся к Фридриху II, наследие которого всячески стремились привязать к различным национальным мифам, а его имя использовать как символ национального величия.

В XVIII в. Пруссия стала классической страной бюрократии – академически образованной, хорошо вышколенной, рациональной и профессионально блестяще подготовленной. Эта бюрократия стала мотором последующей модернизации. Германия была страной просвещенного абсолютизма, способствовавшего ликвидации деспотии и феодальных несообразностей, развитию экономики, социального вспомоществования и школы. Это было следствием как религиозно-интеллектуального, так и политико-экономического положения. Немецкое государство было менее коррумпированным и более функциональным, чем, к примеру, Франция XVIII в. Прусская бюрократия, несмотря на ее фундаментально консервативную ориентацию, была сторонницей частичных реформ, относительной модернизации.

Об этом не принято говорить, но в определенном смысле Пруссия на славянских землях выполняла цивилизаторскую роль, ведь не случайно районы наиболее значительной немецкой колонизации – Силезия, Познань, Померания, Богемия, Моравия, Прибалтика – наиболее развитые в промышленном отношении. Национальные меньшинства были даже представлены в бисмарковском рейхстаге, распространять нацистский обскурантизм в национальном вопросе на Пруссию нет никаких оснований. Конечно, нельзя отрицать и целеустремленной политики германизации со стороны Пруссии, но ведь методы методам рознь… Политика русификации Польши осуществлялась гораздо жестче. Немецкое господство было нацелено на экономическое освоение восточных земель и их интеграцию, а российское господство – на утверждение простого политического приоритета и политического преобладания. Вследствие этого немецкая колонизация имела качественно иные следствия, чем российское владычество. Эту разницу блестяще подметил один польский политик межвоенной поры, заявивший, что с русскими поляки потеряют только национальное государство, а с немцами – национальную душу.

Идея субстанционального превосходства германцев над славянами проявилась в значительных масштабах лишь в ХХ в. В Пруссии же преобладал иной подход, о многом говорит уже тот факт, что восточный пруссак Гердер в конце XVIII в. собрал славянские народные песни, перевел их, сделал доступными образованным людям Европы. В «Идеях к истории человечества» Гердер предрекал славянам великое будущее. Немец Гердер дал толчок литературному панславизму, его отзывы о славянах сделались библией чешских, польских, словацких, хорватских, сербских студентов, обучавшихся в немецких университетах[175]. Не очень большим преувеличением будет сказать, что западные славяне за пробуждение национального чувства должны быть благодарны пруссаку Гердеру. Впрочем, в прусской традиции прослеживались тесные связи со славянством, несмотря на политическое соперничество.

В религиозном плане Пруссия была одним из самых терпимых государств Европы, если не самым терпимым. В 1689 г. Гогенцоллерны пригласили 20 тысяч французских гугенотов в Пруссию, впоследствии они приняли активное участие в жизни своей новой родины; именно гугеноты составили ядро формировавшейся прусской бюрократии, прославившейся своей деятельностью. Религиозная терпимость Фридриха II распространялась на мусульман, евреев. Прусское государство в числе первых приступило к эмансипации евреев. Знаменитый французский мыслитель эпохи Просвещения, сформулировавший основополагающий демократический принцип «разделения властей» Шарль Луи Монтескье (1689–1755), автор классического труда «О духе законов» отметил однажды, что ни один король в Европе не удосужился прочесть его книгу, кроме прусского короля[176].

Удивительно, но отвращение Фридриха II ко всему немецкому доходило до того, что он не понимал величия творчества Лессинга, не говоря уже о Клопштоке и Виланде, что, как писал Шерр, «доказывает не только отсутствие патриотизма, но и недостаток чувства прекрасного и истинного»[177]. Это отсутствие «национализма» у Фридриха II не помешало нацистам и Гитлеру сделать знаменитого прусского короля своим кумиром, даже частью национального мифа. «Дух Потсдама», который олицетворял Фридрих II, нацисты противопоставляли «духу Веймара», который воплощали Шиллер, Гёте, Лессинг. Это не совсем справедливо и адекватно, ибо Фридрих II был не только солдатом, но и человеком западной (преимущественно французской) культуры, даже космополитом в определенном смысле слова.

Прусское наследие в исторической перспективе

Тем не менее прусский путь оказался на поверку ложным, прусское общество было всего лишь обществом верноподданных, имевших определенные свободы и правовые гарантии, но у этого общества не было возможностей (вернее, их было очень мало по сравнению с другими странами Запада) демократически влиять на политику. Немецкий политолог Мартин Грейффенхаген справедливо отмечал, что «с момента победы демократического принципа над абсолютизмом Пруссия неизбежно должна была стать реакционным государством»[178]. Первыми пруссаками, которые попытались создать условия для демократического самоуправления, политической ответственности и активности граждан, были Штейн и Гарденберг. Барон Штейн писал о наследии Фридриха II: «Внутренняя политика его государства была мягкой, направленной на благо людей, насколько позволяло тяжелое внешнеполитическое положение; он поощрял свободу мысли, духовную культуру, благосостояние; он был экономен в использовании общественных средств, поддерживал новые источники государственного богатства и был примером для других немецких государств, прежде всего для Австрии. Но все правление Фридриха II сводилось к самодержавию, никакой сословной конституции, никакого государственного совета, где бы формировалась общая воля и можно было обозреть целое. Все ждут руководящих указаний сверху, нигде нет самостоятельности, самосознания. В последние годы его правления не появились полководцы и государственные деятели, не было выдающихся государственных мужей. Одностороннее внимание какого-либо министра к своей сфере приводит к тому, что он не в состоянии обозреть все.

До тех пор, пока во главе государства стоит великий человек, государственная машина дает блестящие результаты, позволяющие скрывать прорехи, половинчатость, нордическую бесхарактерность масс»[179].

И все же, несмотря на указанные свойства Пруссии, первый крупный толчок к модернизации – это реформы начала XIX в., прежде всего в Пруссии. Во-первых, речь шла о реформировании общества: освобождение крестьян, роспуск феодально-корпоративной системы, введение гражданских свобод. Демографическая революция, урбанизация, индустриализация, капитализм – это следствия этих поначалу аграрных преобразований. Во-вторых, речь шла о реформе образования, введении общего школьного образования, реформе университетов в интересах развития науки. В-третьих, речь шла о модернизации государства. Оно стало рационально-бюрократической неличностной организацией, и оно выступало против всех частных (партикулярных) интересов, ввело обязательные военную, налоговую, школьную обязанности. В-четвертых, подданные в определенной степени были эмансипированы от государственной опеки и получили определенные партикулярные права.

Прусская бюрократически-этатистская модернизация имела безусловно либеральные цели – государство не стремилось (как в ХХ в. тоталитарные системы) все контролировать, а только хотело пробудить активность граждан. С другой стороны, это государство, конечно, было авторитарным[180]. Это авторитарное государство, понятно, не тронуло старых элит, относящихся ко времени до модерна – землевладельцев, военных, аристократию. С другой стороны, таким образом были минимализированы политические последствия модернизации, обычно – очень тяжелые.

Особенно эффективной была городская реформа Штейна и Гарденберга, благодаря им было создано передовое городское самоуправление, прекрасно организованная на новых началах армия, ликвидировано крепостное право. Прусский министр культуры Вильгельм Гумбольдт создал систему прусского школьного образования, которая без преувеличения была самой эффективной в тогдашнем мире; именно благодаря ей к началу Первой мировой войны Германия была единственной страной, полностью ликвидировавшей неграмотность. Несмотря на проволочки, старый строй с его закосневшими в новых условиях порядками в течение XIX в. распался в прах, государство сняло оковы с духа предпринимательства, стиль жизни нации стал в корне меняться. В 30-е гг. XIX в. утвердился Таможенный союз, ибо таможни рассматривались прусской администрацией, вслед за знаменитым и весьма влиятельным немецким политэкономом Фридрихом Листом, как веревки, стягивающие тело человека и мешающие нормальному кровообращению. Прусская промышленность постепенно наращивала обороты, немцы все более крепили свою репутацию индустриальной нации – это было совершенно новым, ибо в старые времена Германия была преимущественно аграрной страной. И все же по большому счету реформы Штейна – Гарденберга не достигли желанной цели и ничего кардинально в политическом устройстве Пруссии не поменяли. Эффективное администрирование мешало, как это ни странно звучит, подлинному политическому реформированию в сторону создания либеральной политической системы с развитыми представительскими институтами. Волокита, неэффективность, коррупция – старые спутники демократии – и прусская система выглядела на этом фоне в очень выгодном свете. Однако эта пресловутая прусская эффективность имела весьма шаткие основания, ибо эффективность и безупречное администрирование были его определяющей чертой, то есть укоренение национальной идеи в традиции, национальный ангажемент, почти совершенно отсутствовал. Государство было самодостаточным институтом, имевшим цель в самом себе.

[153] Nipperdey T. Nachdenken über die deutsche Geschichte. München, 1986. S. 47.

[154] Парсонс Т. Система современных обществ. М., 1998. С. 99.

[155] Meinecke F. Die deutsche Kathastrophe. Betrachtungen und Erinnerungen. Zürich, 1946. S. 23.

[156] Парсонс Т. Система современных обществ. С. 100.

[157] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 54.

[158] Ibid. S. 43.

[159] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 43, 45–46.

[160] Ibid. S. 48.

[161] Цит. по: Malte Fues W. Der Pietismus im Roman der deutschen Aufklärung. // Deutsche Vierteljahrsschrift für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte, 2004, 78. Jg., H. 4. S. 535.

[162] Hinricks C. Preußen als historische Problem // Ders. Gesammelte Abhandlungen. Berlin, 1964. S. 53.

[163] Цит. по: Eich E. Die unheimlichen Deutschen. Düsseldorf, 1963. S. 119.

[164] Gamm H. J. Der Flüsterwitz im Dritten Reich. München, 1964. S. 56.

[165] Цит. по: Лихтенберже А. Современная Германия. М., 1914. С. 199.

[166] Там же.

[167] Цит. по: Haffner S., Venohr W. Preußische Profile, S. 60.

[168] Крейг Г. Немцы. С. 24.

[169] Ritter G. Das deutsche Problem. S. 30.

[170] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 59.

[171] Крейг Г. Немцы. С. 64.

[172] Шерр И. История цивилизации в Германии. СПб., 1868. С. 450.

[173] «Девиз этого мира – ничто иное, как усилие и труд». См.: Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. Reinbeck bei Hamburg, 1992. S. 26.

[174] Бисмарк О. Мысли и воспоминания. М., 1940, Т. 2. С. 253–254.

[175] Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 206.

[176] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 41.

[177] Шерр И. История цивилизации в Германии. СПб., 1868. С. 476.

[178] Greifenhagen M. Von Potsdam nach Bonn. München, 1983. S. 28.

[179] Greifenhagen M. Von Potsdam nach Bonn. München, 1983. S.29.

[180] Nipperdey T. Nachdenken über die deutsche Geschichte. München, 1986. S. 50.