Но пристав и ее попытался открыть. К счастью, дверь была заперта. Однако Мадлен успокоилась напрасно: он позвал одного из тех исполинов, и тот вышиб дверь ногой. Древесина разлетелась с сухим хрустом.
Из комнаты донесся крик. Мадлен бросилась туда. Мать пыталась сесть на постели.
– Мадлен, что здесь творится?
– Ничего, матушка, – нетвердо проговорила она.
Мадлен повернулась к пришельцам.
– Сжальтесь, моя мать больна!
Пристав, посочувствовав, начальственно кивнул:
– Кровать оставьте, остальное выносите.
Исполнители взялись за стулья, книги, белье, а Мадлен тем временем успокаивала мать.
– Дочь, почему они это делают?
– У отца был долг. Вы об этом знали?
– Да, но его соратник Анн дю Бур должен был приостановить производство. Он не отдал приказа?
– По-видимому, нет, матушка.
У Мадлен внутри все клокотало. Если бы ей сказали об этом, она бы подготовилась. Но от нее, как обычно, все скрыли, якобы оберегая ее, бедную невинную девушку.
«Теперь мне остается только добиваться аудиенции с Анном дю Буром».
Она в нетерпении проследовала за приставом в гостиную.
– Ничего не осталось, вы можете уходить, – процедила она сквозь зубы.
Мужчина остановил взгляд на Пьере.
– Что это у тебя в руках?
От страха Мадлен забыла всякую осмотрительность. И подошла к приставу слишком близко.
– Всего лишь его часослов для вечерних молитв.
Пристав уставился на нее с подозрением.
– Часослов? Неужели?
Если он поймет, что это Библия на французском, Пьеру грозит тюрьма.
– Конечно, сударь. У моего брата короткая память, так что приходится повторять каждый вечер. Я сама за этим слежу.
– И где же, в его комнате?
– Да, сударь.
– Покажи.
Мадлен глянула на дверь их с братом спальни.
Пристав схватил ее за локоть и потянул туда, распахнув дверь. Внутри остался лишь дрянной рваный плед у очага.