Париж
Скоро отца перевели на работу в Париж, и тётя Мэри поехала туда с нами. Прощайте, Бранденбургские ворота — я увижу вас снова через 20 лет!
В Париже мы поселились в Нейи-сюр-Сен, на рю Пьерре, 22. Дом этот дважды запечатлен на фото: в 1929-м году и в 1996-м. На первом фото можно ещё увидеть меня шестилетнюю — наш консьерж тогда учил меня кататься на велосипеде. На втором снимке меня нет. Это мой дорогой Валька[13], в очередной раз залетев в Париж, взял на себя труд отыскать нашу былую обитель на рю Пьерре и сфотографировал дом. Я же оставалась в Фульде, где остаюсь до сих пор. И Париж больше никогда не увижу.
А тогда… Тогда был Булонский лес, совсем недалеко от рю Пьерре. И мы с тётей Мэри ходили туда почти каждый день.
Там можно было гонять серсо[14] по аллеям, играть в мяч, крутить скакалку. Но главное — там было много детей, которые сразу приняли меня в своё сообщество. Должно быть, я не показалась им чужестранкой. Хотя, наверно, и это в Париже тех лет, славящемся своей интернациональной атмосферой, мне не поставили бы в вину.
Но я уже свободно говорила по-французски. Процесс освоения языка произошёл так быстро, что я никакого процесса не заметила. Тётя Мэри дала мне несколько уроков, научила меня читать и писать по-французски, по-немецки я ведь уже умела. Появилась толстая книжка — азбука, она же (на немецкой основе) словарь, и тоненькая тетрадка с текстами — буквами печатными и письменными — которую зрительно я помню до сих пор. А потом появились и другие книжки, по преимуществу сказки, за которыми последовали повести графини де Сегюр, урождённой Ростопчиной, дочери Фёдора Васильевича Ростопчина, московского генерал-губернатора, прославившегося своими патриотическими деяниями в войну 1812-го года против наполеоновских войск. Эти повести, в твёрдых переплётах малинового цвета, с золотым теснением, составляли знаменитую «Розовую библиотеку»[15]: «Сонины проказы», «Примерные девочки», «Прекрасные каникулы» и ещё много, много других. Интенсивное чтение произведений мадам де Сегюр, наверно, способствовало расширению французского словаря, но также и развитию «розового» менталитета, того настроя, который мама всю жизнь «любовно» именовала моим «идиотским» идеализмом.
Вообще, все дети, как известно, легко и быстро осваивают любой язык, и в моих достижениях не было ничего удивительного.
В доме на рю Пьерре, предельно скромном, даже убогом в сравнении с импозантным берлинским особняком мадам Агнессы Пниовер, мы снимали квартиру на втором этаже. К ней вела крутая винтовая лестница из тёмного дерева, по которой маме, с её больной ногой, наверно, нелегко было как подниматься, так и спускаться. Я же поднималась и спускалась по ней бегом, за что однажды жестоко поплатилась: оступившись, кубарем скатилась вниз и распласталась у консьержской будки, еле живая.
Дело было в том, что родители подарили мне велосипед, и наш консьерж учил меня на нём кататься. У меня плохо это получалось: велосипед купили «на вырост», как тогда всё покупалось, и поэтому, усевшись на седло, я почти не доставала до педалей. Надо было учиться ездить стоя, и я научилась, но не сразу, и это меня очень огорчало. Мне бы почаще тренироваться, но консьерж был очень занятой человек и не мог уделять мне много времени.
И вот он вдруг позвал меня на урок, я от радости разлетелась, и… кажется, я даже на миг потеряла сознание, и консьержка, жена моего ментора, подняла крик.
Ничего, выжила…
Впрочем, всё это будет потом, когда мне исполнится шесть лет, а сейчас мне только пять, и мы с тётей Мэри спешим в русскую православную церковь, где в одном из приделов находится русская библиотека.
— Там много книг, — говорила тётя Мэри, — и даже детских…
Всё это было очень заманчиво. Я вырвалась вперед, первой толкнула тяжёлую дверь и вбежала в библиотеку, где за книжным прилавком сидела немолодая женщина с бледным, испитым лицом.
Резкий окрик пригвоздил меня к месту:
— Маша!
Наверное, мне следовало сказать той женщине, что меня зовут по-другому, а моя внучка Маша ещё не родилась, но…
— Маша! — снова крикнула библиотекарша. — зачем ты привела сюда этого еврейского ребёнка?
— Тише, Настя! — отозвалась тётя Мэри и обняла меня за плечи, словно бы стремясь от чего-то защитить. — Соня не помешает нам. Она сядет вон за тот столик (с этими словами тётя Мэри отвела меня к столику у окна) и будет читать. Дай ей какую-нибудь хорошую книжку!
Как странно… Никто тётю Мэри никогда Машей не называл. И что такое «еврейский ребёнок»? И вообще… за что эта злая женщина меня ненавидит?
Библиотекарша швырнула мне на столик «Сказку о царе Салтане».
— «Салтана» она знает наизусть, — сказала тётя Мэри, — что-нибудь другое дай!
— Сама поищи! — огрызнулась та. — Я это племя обслуживать не нанималась!
Тётя Мэри торопливо подошла к полке, сняла с неё, думаю, наугад, томик Пушкина и положила передо мной. Я раскрыла его и прочитала: «Пиковая дама».
— Зря ты, Марья, воображаешь, что сможешь научить эту девчонку хорошему русскому языку. Она будет говорить так, как говорят её родители. Мамаша, чай, из одесских торговок? — не унималась библиотекарша.
— Лидия Моисеевна — дочь врача, — холодно ответила тётя Мэри. — Окончила гимназию с золотой медалью. Училась в консерватории. Знает три языка. Мало тебе?
— Допустим… Ну, а папаша, из шинкарей или из менял?
— Аркадий Семёнович, кажется, из бедной семьи. Его мать, вдова, служила, как и ты в библиотеке. Не знаю, что он кончал, но он начитан, образован, умён. По-моему, он самородок.
— Видала я этих самородков! — прошипела Настя. — Чтобы они все пропали!
Мне было очень приятно, что тётя Мэри защищает моих родителей.
[13] Валентин Александрович Островский. В.Ф.
[14] Серсо — игра, заключающаяся в перебрасывании друг другу лёгкого тонкого обруча, который следует поймать на палку. В.Ф.
[15] Немецкие и французские детские подарочные издания для лучшего распространения публиковались сериями. «Розовая библиотека» — для детей младшего возраста. В.Ф.