Запретная любовь: читать начало книги онлайн

Мне продолжить? Я этот период так быстро проскочил, что абсолютно ничего не могу вспомнить. Но любовь, настоящая любовь, любовь в настоящей жизни – это совсем другое. Романтикой можно привлечь женщин на некоторое время, один раз, ну два, редко три, такими мечтами развлекаются, но на четвертый раз – никогда… Женщины, которые повернуты на всех этих поэтических иллюзиях, когда наконец их не находят – потому что их просто нет – хоть и скрывают разочарование от того, что не смогли их найти, и таят надежду, что вдруг когда-нибудь все-таки найдут, начинают искать то, что действительно есть в любви: реальность… Да, реальность, со всей ее материальностью, со всей абстрагированностью от стихов, мечтаний, цветов.

Да разве мы – мужчины – не таковы? В нашей жизни есть особый период, когда нам необходимо оторваться мыслями от земли, искать райский источник мечты, который удовлетворит наши желания, в воздушных просторах небес. Мы летим все выше, стремясь преодолеть эту голубизну, обманывающую глаз, и подняться еще выше, чтобы найти другую атмосферу страсти, но сколько бы мы ни летели ввысь, мы снова и снова наталкиваемся на очередную голубизну, которую нужно преодолеть, и эти обманные горизонты нескончаемы. И сколько может длиться это парение в облаках? Это зависит от темперамента, иногда оно может продолжаться так долго, что уже нет возможности вернуться.

И вот ты, кажется, из тех, кто не собирается оттуда возвращаться, не собирается спускаться на землю. А я? У меня даже лететь никогда не возникало желания. Те, кто парил, парил и упал, теперь тащатся со сломанными крыльями по земле, те, кто наконец стал искать пищу на земле, дали мне такой хороший урок, что я решил, что нужно начинать оттуда, где они закончили.

Ох, пожалуйста, ничего не говори, мне известна вся философия таких мечтателей, как ты. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Ты будешь говорить мне об этом прекрасном вознесении на небо, о зорях, Млечном Пути, радуге, разноцветном солнце, сверкающих молниями бурях, об опьянении всеми этими красотами. Целый океан романтики. Но настоящая поэзия – это сами женщины, эти цветы, которые вызывают у вас улыбку и приятные воспоминания своим ароматом, из которых мы составляем букеты и которые расставляем в изящные вазы в украшенных позолотой уголках комнаты. По-моему, философия любви именно в них. Суметь собрать как можно больше подобных букетов.

Любовь – это цветущий сад, и есть те, кто проходит по этому саду только как зрители. Они думают, что потом, когда-нибудь, они сорвут какой-нибудь цветок, они идут все дальше и дальше, и вот уже нечего срывать, а вернуться обратно невозможно. На их надгробной плите высекут надпись: «Они не жили». Это такой разряд людей, он состоит из неспособных ни на что, стеснительных, трусливых.

Немного выше этого разряда идут те, кто выходит из сада любви, прикрепив на лацкан один-единственный, еще не раскрывшийся бутон – это все, что они получили от любви. Они довольствуются тем, что у них в руках, – нетребовательные, скромные. Далее идут те, что дошли до конца сада с пустыми руками, но тут же поодаль нарвали пучок высохшей травы и говорят: «О, то что нужно!». Потом они тут же засыпают счастливым сном, упав в усыпляющую тень дерева, – ленивые и утомленные. В завершение идут победители, завоеватели, Александры Македонские и Дарии, Чингисханы и Тамерланы, мы, я…

Да, я, тот, кто собирает эти цветы охапками, подолами, у которого всегда есть желание собирать все больше и больше. Если бы ты видел, какие у меня прекрасные букеты составлены из цветов, то резко сорванных моей рукой, то отгрызенных моими острыми зубами, иногда собранных ценой самопожертвования, с неимоверными трудностями, среди кустов, оставляя капли крови на их колючках. Среди них есть кокетливо смеющиеся розы, нарциссы со взглядом с поволокой, гвоздики, дышащие страстью, шиповник, левкои, тюльпаны, лилии, со всевозможными смыслами цветы, заполняющие строки всех этих стихотворений, миниатюрные, рассыпающие стеснительные улыбки жасмины и ландыши, даже сорняки, с которыми никто не считается, эти скромные, презираемые, не ценящие себя несчастные дикие цветы…

И этих букетов будет так много, так много, что не останется в моей комнате ни одного свободного уголка. Я превращу свою комнату в сад любви, в котором воспоминания всегда будут поддерживать жизнь… И вот тогда, только тогда я размещу в центре этого сада лилию, чистую, белую, незапятнанную лилию, которая своим невинным сиянием, своей нетронутой белизной затмит все эти воспоминания. И пока те будут сохнуть в своих вазах, она будет окроплять их животворной свежей влагой, пока она будет чувствовать себя счастливой, она будет давать этим несчастным частичку жизнелюбия, и тогда, когда мы вот так, все вместе, будем жить среди прекрасных ароматов, я, опьяненный, буду дремать в цветочных мечтах, ты понимаешь, дорогой мой? Только тогда я обрету покой.

Вдруг Бехлюль подкинул и поймал свою трость:

– Вот видишь, не стоит со мной затевать разговоры на эту тему, я забываю про все свои дела. На завтра запланирован пикник. Мне столько всего заказали купить. Если не успею, прием моего дяди провалится.

Глава 7

Когда наконец выбрали день для пикника, который задумывался уже очень давно, но который так и не удавалось провести, Бехлюля вдруг осенило:

– Постойте-ка! В прошлом году свадьба была как раз в конце августа, не так ли? Выходит, это прием по случаю годовщины свадьбы. Мой дядя с йенге завершили год счастливой жизни и начинают новый год блаженства.

До этого момента Нихаль сходила с ума от радости, что они всей семьей поедут на пикник, но после слов Бехлюля ей стало не по себе, как от нехорошего предчувствия. Она думала, что они, как всегда, с удовольствием погуляют с Бихтер. Но этот многолюдный прием, который готовили на протяжении месяцев, повод, к которому он был приурочен, да к тому же присутствие Фирдевс-ханым, Пейкер-ханым и иже с ними, которые по небольшим поводам фигурировали в их жизни, даже все, кого она раньше любила, особенно отец, этот человек, который завершил первый год счастливой жизни и начинает новый год семейного блаженства, – да, сейчас она сердилась на всех них, все они были ей неприятны. Но разве они не понимали, неужели никто, никто из них не чувствовал, что на всех этих приемах, среди всеобщего счастья, которое было поводом для веселья, есть ее разбитое, обиженное сердце, ее дрожащий голос, жалобные крики которого никто не слышит? Неужели они их не слышат?

Сегодня утром, когда мадемуазель де Куртон пришла ее разбудить, чтобы поехать на пикник, Нихаль в приступе внезапного раздражения, который в один момент разрушил всю ее стойкость и терпение, высказала старой деве все, о чем молчала вот уже почти год. Пока она нервными движениями, будто хотела разорвать, растерзать, отыграться за свою невысказанную тоску, хватала все, что попадалось под руку, натягивала на ноги чулки, надевала рубашку, собиралась на пикник так, будто ей нужно было убежать от пожара, она все говорила и говорила, отрывисто, иногда делая паузы и глядя на гувернантку, будто хотела сказать: «Ну вы-то хоть что-нибудь возразите»:

– Еще до вчерашнего дня я хотела поехать. Но сегодня… Сегодня я не хочу ехать. Сказать, почему? Сегодня я всю ночь думала, что бы придумать такое, чтобы не поехать. Но нет, я не могу найти причины…

Они скажут: «Ну вот, Нихаль ревнует» – и будут смеяться. Вы же знаете, когда они друг на друга смотрят, у них такая улыбочка. Это не просто улыбка, это этакая таинственная улыбочка, когда у них приподнимается только правый уголок рта. И у их матери, у них всех такая улыбочка. Первый раз я заметила ее у Бихтер. Однажды что это было, господи! Я что-то говорила отцу и вдруг почему-то посмотрела на нее. Она с этой улыбочкой смотрела на моего отца, как будто давала ему что-то понять. Вы же заметили эту улыбочку, не так ли? То ли они насмехаются над вами, то ли жалеют вас, непонятно, что за этой улыбкой. Вот с тех пор, когда я разговариваю с отцом, мне всегда кажется, что она смотрит с этой улыбочкой. Мадемуазель, мне желтые ботиночки надеть? Ох, может, вы спуститесь, скажете: «Нихаль нездоровится, поэтому…» Мать тотчас посмотрит на дочерей, потом все трое на моего отца, губы слегка дрогнут, – Нихаль передразнила их, – вот так улыбнутся. Когда они так улыбаются, знаете, чего мне хочется?

Мадемуазель де Куртон, пытаясь остановить поток слов, спросила:

– Вы не расчешете волосы, дитя мое?

Нихаль, не слушая, продолжала:

– Ох, волосы! Чтобы не отвечать мне, вы думаете о моих волосах. Я знаю, вы все-все понимаете. Да, когда они так улыбаются, мне иногда хочется броситься на них и закричать: «А вы, вы кто такие? Откуда вы взялись? Оставьте нас в покое, отца, меня…»

Бюлент позвал снизу:

– Сестра! Тебя ждем. Мадемуазель! Скажите сестре, пусть поспешит.

– Это все детские капризы, Нихаль! Наверно, вы плохо выспались ночью, вот и все! Смотрите, не забудьте ваши перчатки.

Нихаль, пытаясь натянуть перчатки, пожала плечами:

– Детские капризы! Плохо выспалась! – Вдруг, раздумав надевать перчатки, зажала их в руке: – Но я уже целый год плохо сплю, понимаете? И сегодня мы едем веселиться по поводу того, что я плохо сплю.

Они выбрали Гёксу и четверг, день, когда обычно было не столь многолюдно. Почти все обитатели обоих домов были здесь. Их набралось на четыре лодки. Бюлент, обманув Бешира, отобрал у него весло и пытался грести, их лодка плыла впереди остальных. Сидевшая в ней мадемуазель де Куртон старалась развеселить Нихаль, изображая чрезмерный страх, она говорила Бюленту:

– Но этот маленький капитан заставит нас попробовать воды Гёксу на вкус!

В этот момент лодка заскрежетала по дну. Бюлент выпустил из рук весло: