Запретная любовь: читать начало книги онлайн

Поодаль рядом с корзинами сидела группа, состоящая из Шакире-ханым, Несрин и Шайесте; Катина и Джемиле привязывали к дереву люльку, чтобы уложить спать Феридуна, который уже начал капризничать; на лужайке игра в мяч набирала обороты, Пейкер и Бихтер веселились вовсю. Сестры даже сбросили с себя йельдирме. Нихаль и гувернантка все еще не показывались.

Шайесте покосилась на Фирдевс-ханым и Бехлюля:

– Молодой господин времени зря не теряет…

Несрин, не осмеливаясь в открытую высказывать свои мысли, только хихикала, но было ясно, что она поддерживает слова управительницы. Последнее слово досталось Шакире-ханым.

– Он все больше наглеет, если так дальше пойдет, я на ялы не останусь. Как только у мужа решится вопрос с работой, мы возьмем Джемиле и уедем. Тогда вдоволь наглядитесь на проделки молодого господина.

У Шакире-ханым была очень строгая мораль, не приемлющая компромиссов. Вот уже некоторое время каждый раз, когда видела Бехлюля с Фирдевс-ханым или Пейкер, она не могла себя сдержать. В то время как Шайесте и Несрин смотрели на это сквозь пальцы, ну разве что посмеивались, она заболевала, у нее начиналась головная боль, и она повязывала на лоб йемени. Как-то раз она поделилась с Шайесте и Несрин, что Сулейман-бей подал прошение, и его могут назначить на должность сержанта в беледийе[60]. Тогда супруги возьмут дочь и уедут с ялы.

– Поживем – увидим, – говорила она, подразумевая Бихтер. – Эта женщина еще навлечет на хозяина немало бед…

Неприязнь между этими тремя и Бихтер вспыхнула еще в первый день, с каждым днем она разгоралась все сильнее и была уже готова прорваться открытым бунтом против Бихтер; семя ненависти, которое почти всегда зреет в душах всех слуг по отношению к их хозяйкам, проросло, и враждебность по отношению к этой вторгнувшейся в их жизнь новой женщине начала пускать корни с тем, чтобы полностью врасти в их сердца. Теперь в доме эти трое все время держались вместе, и даже не стесняясь Джемиле, только иногда Шакире-ханым предостерегала ее: «Если ты что-нибудь расскажешь, я тебе по губам надаю», обсуждали Фирдевс-ханым, Пейкер и особенно Бихтер, и из услышанных обрывков фраз, из историй, которые им пересказывали в искаженном виде, приходили к самым невероятным умозаключениям.

Все уже устали играть в мяч. Бихтер, сцепив руки в замок, повисла на плече Аднан-бея:

– Как странно! У меня кружится голова!

Бюлент, который никак не мог остановиться, забросил мяч в группу, где были Шакире-ханым, Шайесте и Несрин. Вдруг увидев рядом с ними раскрытые корзины, тарелки, он вспомнил:

– Мы проголодались! Мы хотим есть!

– Действительно, когда мы сядем за стол? – поддержал его Бехлюль.

Фирдевс-ханым протянула обе руки молодому человеку, чтобы тот помог ей подняться с шезлонга. Последнее время у нее сильно болели колени, она ото всех скрывала это, но чтобы встать с места, просила помощи у окружающих.

Аднан-бей спросил Бешира:

– А где Нихаль и мадемуазель, Бешир? Найди-ка их, мы будем обедать.

Старая гувернантка и девочка ушли подальше ото всех и остановились у самой воды. Здесь они были совсем одни, только иногда до них доносился тонкий голосок Бюлента, объявлявший счет. Было жарко. Нихаль мутило, они нашли дерево и сели рядышком в скудной тени, которую отбрасывали редкие ветви дерева. Вот уже год Нихаль скрывала свои чувства, проявлять стойкость и дальше было свыше ее сил, да она и необходимости в этом не видела. Сегодня утром все ее переживания вырвались наружу, и, заговорив сначала об отце, уже через одну секунду она переключилась на Бихтер и излила старой деве все тайные печали своего сердца, слезы сироты, вот уже год как оставшейся без отца. Этот жаркий августовский день, принося с полей раскаленный воздух, оглушал и пьянил ее. Ее глаза, губы, легкие горели. Сбивая хлыстом Бюлента травинки, Нихаль время от времени смотрела на горы, которые, казалось, полыхали вдали белым пламенем, дрожали и таяли в дымке, и все говорила, говорила, рассказывая все свои беды одну за одной, и вдруг выдала самое важное:

– Ох, и я так думала. Знала ли я? В ней было что-то, что меня подкупало. Я думала: я ее люблю, я буду с ней счастлива, мы будем вместе веселиться в этом доме еще больше, чем прежде. А теперь! Теперь я понимаю, это невозможно, у меня нет сил жить вместе с ней. Иногда, поверите ли, мадемуазель, иногда я ненавижу свою мать. Словно бы почему она должна была умереть? Если бы она не умерла, эта бы не пришла, не так ли? Не знаю, чего я ждала, когда была маленькой? В душе у меня всегда было странное чувство, неясная надежда, что мама оживет и придет. Сейчас я говорю себе: «Ох, теперь эта пришла, для мамы места не осталось…» Тогда эта женщина в моих глазах становится вором, вором, укравшим место моей матери. А между тем я ведь уже не ребенок, не так ли, мадемуазель. Вы все время твердите мне: «Ты уже не ребенок, ты стала взрослой девушкой». Я должна это понять, да, должна понять: тот, кто умер, уже не вернется, нельзя от него чего-то ждать. Ах, если бы вы знали, как это горько. Значит теперь, я навсегда, навсегда останусь без матери, так? Всегда, вместе с этой женщиной… Но она заняла не только место моей матери, она крадет любовь отца и даже Бюлента, завтра и Бешир станет ее, может, и Фындык ее полюбит… – Нихаль, высказывая все это, горько улыбалась. – Собственно говоря, в доме все отстранились от меня. Даже Шакире-ханым не приближается. А вы, вы, мадемуазель, вы же меня так любили?

Мадемуазель де Куртон почувствовала, как из ее глаз покатились две слезинки, улыбаясь, она сказала:

– Нихаль, дитя мое, вы злоупотребляете моей слабостью к вам. Вот видите, что вы наделали. Еще немного, и вы заставите меня плакать над этими вздорными мыслями. Между тем как на самом деле это все смешно. Вы с самого утра не сказали мне ничего разумного. В таких вопросах человеку нужно дать своим чувствам немного успокоиться, нужно только немного подумать, и всему найдется разумное объяснение.

Нихаль сжимала губы и короткими нервными ударами хлыста сбивала травинки:

– Разум! Разум! Ох уж эта ваша логика, мадемуазель. Вот еще то, что невозможно любить.

Старая гувернантка отвечала:

– Да, возможно, но это очень полезная вещь, Нихаль, стоит приложить немного логики, и запутанные проблемы решаются. Хотя бы эта проблема. Предоставьте мне, я сразу ее для вас решу.

Нихаль покачала головой:

– Да, да, я знаю, вы обязательно найдете логичное объяснение. Да потом еще и окажется, что я самая счастливая девочка в мире… Но если это так, почему мне вот уже год хочется умереть, и что мне с этого счастья, которое логично доказывается вами? И знаете, что я вам скажу, мадемуазель? Вы же не обидитесь на меня… Вы врете, мадемуазель, все это ложь! Вы любите меня, поэтому считаете нужным скрывать от меня правду. Все то, что вы говорите, все, что вы хотите сказать, это неправда… А знаете, что в вас правда, что важно? Помните эти две слезы, что скатились у вас из глаз? Вот они, они и есть правда.

На бледном лице Нихаль то вспыхивал, то угасал алый румянец. Она подняла голову, девочка и старая дева долго смотрели друг на друга, ресницы у обеих дрожали, мадемуазель де Куртон сдавленным голосом сказала:

– Поплачьте, дитя мое! Иногда слезы дают больше утешения, чем слова.

Нихаль плакала навзрыд, а старая дева утирала ей слезы, проторившие дорожку на щеках.

Бешир, увидев их плачущими, замер:

[60] Беледие – муниципалитет.