Запретная любовь: читать начало книги онлайн

Нихаль занималась турецким языком всегда с Аднан-беем. Планировалось, что в этом году она перепишет отрывки из современных и древних стихотворных и прозаических произведений, из этих отрывков будет составлена тетрадь, их нужно будет прочитать и прокомментировать, к тому же нужно было найти способ исправить орфографию Нихаль, в которой она постоянно делала ошибки. Аднан-бей уже давным-давно отметил отрывки из произведений, которые читал, и составил из них фонд для задуманной тетради.

Несколько дней Нихаль, казалось, не вспоминала слова отца. Да и Аднан-бей тоже будто бы позабыл о них, но возможность снова часами оставаться наедине с отцом в том маленьком кабинете была так заманчива, что с того вечера Нихаль никак не могла выкинуть это из головы. Нихаль, в отношении к отцу державшая дистанцию, которую она сама и создала, была как канарейка, которая проводит мрачные и темные дни длинной зимы в клетке, постоянно думая о солнечном свете.

Однажды вечером после ужина Аднан-бей и Бихтер увидели, как Нихаль входит в кабинет, в который, как они чувствовали, она избегала заходить вот уже долгое время. Аднан-бей улыбнулся:

– Урок?

Нихаль кивнула:

– Да, если вы хотите.

С этого вечера уроки возобновились, однако между дочерью и отцом больше не было той прежней открытости, доверительности, простота и легкость в общении ушла. Сейчас между ними как будто чего-то не хватало. Вернее, что-то было лишнее. Кто-то был лишним…

В первые вечера оба прилагали усилия, чтобы восстановить прежнюю теплоту и доверительность в отношениях. Они даже смеялись вместе над тем, как Нихаль дрожащим голоском безуспешно пытается прочесть малюсенькое стихотворение. Ей никак не удавалось уловить музыкальный ритм стиха. Аднан-бей говорил:

– Нихаль, я удивлен, как же ты не понимаешь? Французские стихи ты прекрасно читаешь, много занимаешься музыкой, в стихосложении размер создается подбором схожих слов, это ничем не отличается от ритма в музыке.

Тогда он начинал объяснять, что такое эфаиль и тефаиль[57], пока он объяснял, Нихаль и Бихтер переглядывались украдкой и пересмеивались. Неуклюжие попытки Нихаль вызывали смех, разряжали обстановку и разбавляли скучную серьезность уроков. Потом, однажды вечером, когда Нихаль интуитивно стала читать в нужном ритме, не осталось ничего, над чем можно было бы посмеяться. Постепенно над уроками окончательно повисла скука, навевающая зевоту. Кто был тому причиной? Аднан-бей, который то и дело посматривал на Бихтер и хотел поскорее закончить урок? Бихтер, которая, чтобы убить время, в это время читала книгу и, зевая, прикрывала ею рот? Или Нихаль, которая чувствовала себя лишней в этой комнате, значащей для нее так много, и которая иногда с трудом сдерживала желание швырнуть тетрадь и выбежать из комнаты? Уроки начали хромать, ползли медленно, как слабый больной ребенок. Однажды Аднан-бей, сославшись на легкую головную боль, сказал: «Сегодня вечером пропустим урок». С тех пор уроки были позабыты.

У девочек, стоящих на пороге взросления, есть особый период, когда в этих изящных нежных трогательных созданиях происходят еле уловимые перемены, причина которых в том, что они делают шаг на пути становления женщиной. Этот период начинается с психических и физических изменений, у девочки наблюдаются беспричинный страх, пугливость, желание ото всех убежать. В ней просыпаются инстинкты, как в кошке, которая перестала быть игривым котенком. Она уже по-детски непосредственно не протянет вам руку, не прижмется к вам с прежней невинной доверчивостью, даже подставляя губы своему отцу, она вздрагивает от соприкосновения. В словах она более сдержанна, если вдруг рассмеется – краснеет, в воздухе, которым дышит, она чувствует незнакомые веяния, в ней появляются замкнутость, нелюдимость. Тогда она убегает, ищет уединения, долго сидит в задумчивости, она замечает в себе новые ощущения и переживания, которые повергают ее в растерянность. Что это такое, она не знает, единственное, что она понимает – она уже не ребенок.

Ее детское тело становится ей тесным, и с силой, которую ей диктует невозможность стать другой личностью, она хочет вырваться из этого детского тела, выплеснуться из него фонтаном и наконец стать свободной. Это жизненное явление находится за пределами детской воли, знания и выбора, это изменения, которые заложены самой природой. Девочка чувствует, как в ее организме происходят странные вещи, словно бы развивается непонятная болезнь, она прогрессирует и охватывает все ее существо. Тогда в ее походке, манере говорить, улыбке, в отношениях с окружающими появляются настороженность и неловкость. В ее поведении уже нет легкости и естественности. Ее рост несоразмерно вытягивается, фигура становится излишне худой, она ходит как птица, несущая на длинных тонких ногах непропорционально большое тело. В том как она протягивает руку, держит голову, уже нет того прежнего очарования, которое всем нравилось, как будто тело потеряло свойственную ему манеру держаться и никак не найдет себе новую, подходящую. Иногда, когда она говорит, ее вдруг бросает в краску. Она не может справиться с всплесками плохого настроения, причина которого неведома ей самой, тогда она хочет быть подальше ото всех, находиться среди взрослых она не осмеливается, а среди детей – стыдится.

Во сне ее мучают кошмары. Просыпаясь внезапно посреди ночи, она думает о смерти, пугается, дрожит, пытаясь найти убежище под одеялом.

Это такой период, когда в познании мира перед девочкой открываются новые горизонты. Без чьих-либо объяснений, без каких-либо видимых доказательств сами собой тысячи вещей, которые до этого момента были непонятны, вдруг обретают смысл, многие истины вдруг оказываются постигнутыми. В результате каких же умозаключений всего лишь за несколько месяцев вдруг формируется такая осведомленность? Дать этому определение невозможно, можно сказать, в это время только что развившаяся личность, личность молодой девушки, передает новые знания личности ребенка, проливает волшебный свет на страницы, которые до этого с трудом можно было разобрать сквозь туман, и говорит: «Вот это то самое».

Нихаль переживала как раз такой особый период своей жизни. Когда уроки вдруг прервались, она наряду с обидой на отца, потому что он не предложил начать их снова, почувствовала тайное удовлетворение. Ей словно было стыдно теперь находиться с Бихтер и отцом, особенно когда больше никого другого рядом не было, и это чувство отличалось от той неловкости, которую она испытывала поначалу.

Наступила зима, с дождями и снегопадами. Бихтер и Нихаль ждали ясной погоды. Они собирались поехать в Бейоглу, уже несколько месяцев назад они запланировали купить необходимые им вещи и, самое важное, – ткань на первый чаршаф для Нихаль. К тому же близилось время, когда они должны были получить долгожданную весть со светло-желтой ялы. Бихтер обещала Нихаль, что когда эта новость придет, и они поедут смотреть новорожденного ребеночка, Нихаль поедет не как маленькая девочка, а как молодая девушка. Вот уже сколько дней Нихаль беспокоилась: она боялась, что если вот так, каждый день под предлогом дождливой погоды они будут откладывать поездку, то чаршаф не успеют сшить.

Сегодня наконец-то погода выдалась хорошей. Они собирались поехать. Аднан-бей с самого утра загадочно улыбался и напоминал:

– Главное не забудьте чаршаф для Нихаль-ханым.

Бехлюль, комментируя слова дяди, добавлял:

– Теперь нам будет чем заняться. В доме появляется новая госпожа. Нихаль-ханым! Нужно кардинально изменить наше поведение. Особенно мне… Мы больше не будем ссориться, теперь уже не годится то и дело дразнить эту непослушную девчонку. Нужно угождать госпоже, оказывать ей знаки внимания, не так ли, Нихаль? Ах простите, не так ли, маленькая госпожа! – Бехлюль вскакивал и, кланяясь Нихаль в нелепых позах, с деланным подобострастием спрашивал:

– Маленькая госпожа, как вы сегодня поживаете? Не позволите ли поцеловать кончики ваших пальчиков? Маленькая госпожа, не соизволите ли продемонстрировать снисхождение и показать ма-а-аленькой улыбкой, что вам нравятся мои выкрутасы.

Нихаль краснела и улыбалась. Бехлюль продолжал:

– Маленькая госпожа, не соизволите ли вы время от времени заглядывать в мою комнату и немножко ссориться?

Потом вдруг повернулся к Бихтер:

– Йенге, а какого цвета будет чаршаф? Я вот о чем подумал. Это же будет первый чаршаф, тогда надо найти что-то, что будет бросаться всем в глаза! Такой цвет, чтобы притягивал все взоры. Например, желтый, но не просто желтый, а желтый-прежелтый, ядовитый, ослепительно-желтый, желтый – вырви глаз. Давайте подарим Стамбулу шикарную канарейку! И мадемуазель де Куртон тоже очень любит этот цвет, не так ли, Нихаль? Помнишь, одно лето она носила ярко-желтую блузку.

Глаза Нихаль метали искры, предвещающие ссору:

– Нет, пожалуй, обратимся к вашему вкусу. Давайте выберем красный, ярко-красный, разъедающий глаза. Помните у вас был такой пышный галстук, когда вы его закалывали булавкой с зеленой эмалью, он походил на помидор!

Аднан-бей сказал:

– Кажется, назревает ссора…

Бехлюль, ни секунды не медля, отреагировал:

[57] Эфаиль и тефаиль – стихотворные размеры.