Язык, мышление, действительность: читать начало книги онлайн

Испытуемые, нащупывающие свой собственный путь через сгустки идей между «вниз» и «вверх», могут выбрать любое направление. Например, испытуемый М.Ф. шел следующим путем: «оседать → тяжело → надуваться → вверх». Объясняя звено «оседать → тяжело», он заметил, что «оседать» предполагает «застывание, уплотнение», а «тяжело» означает для испытуемого не просто «вес», а «тело, плотность, вязкость», т. е. идею, близкую к предшествующему «оседать». Таково подлинное сцепление, хотя оно и не было мгновенно распознано исследователем, но впоследствии понято без обращения к личному опыту. Звено «тяжело → надуваться» также не было воспринято мгновенно, однако выяснилось, что «тяжело» включает идею количества или массы – «размер, увеличение», а отсюда «расширяться, надуваться». Здесь опять-таки подлинное сцепление. Тот же испытуемый, начав с «вверх», прошел путь «вверх → поднимать → тянуть → опускать → вниз». У испытуемого В.В. получилось: «вниз → падать → тяжело → поднимать → вверх». На просьбу объяснить звено «тяжело → поднимать» он отметил, что тяжелый предмет часто приходится именно поднимать.

Но возник другой процесс, к сцеплению не относящийся: дойдя до идеи «прошлое», молодой человек сделал следующий шаг: «прятать», пропустив очевидное «раньше» в той же группе. Мы могли бы назвать это сцеплением, если бы было предложено удовлетворительное объяснение, но он лишь сказал, что прошлое обычно неприятно, и поэтому мы предпочитаем не вспоминать о нем, а значит, прячем его. Быть может, это всего лишь неудачный способ объяснения связи, но мне так не кажется. Испытуемый не отозвался на предположение о том, что прошлое означает «отступившее, ушедшее, скрытое», или что оно означает «исчезнувшее, невидимое, скрытое», или «существующее (в памяти)», но упорно продолжал придерживаться совершенно неочевидной идеи о том, что прошлое неприятно. Отсюда я сделал вывод, что либо нечто неприятное в прошлом действительно наложило сильный отпечаток на его образ мыслей, либо он хочет выставить себя этаким мизантропом или циником, либо читал книги по психоанализу; в любом случае мы имеем дело с чем-то личным, что действительно является ассоциацией, но не сцеплением. Когда я сказал ему, что мне нужны связи, не относящиеся к личному опыту, он признал, что его ассоциация, вероятно, и правда выражает нечто личное, и выбрал «раньше».

Иногда испытуемый приходит к подлинному сцеплению через ассоциацию: например, В.В., студент-первокурсник колледжа с интеллектом явно выше среднего, сказал, что связь между «опускать» и «вниз» выглядит следующим образом: «опускать» означает «тянуть», и предметы движутся «вниз», потому что их тянет вниз сила притяжения. Он только что сдал экзамен по физике. Я спросил его, смог бы он распознать данную связь, если бы никогда не слышал о силе тяготения, и он ответил, что нет. Я предположил, что гравитация может оказаться неким уплотнением под действием какого-то внешнего давления, и что тогда будет со связью? Одного намека было достаточно, чтобы подвести его к подлинному сцеплению, которое сводится к языковому значению. Данное наблюдение – любопытный комментарий к неспособности отличить теорию от факта в том, что человек изучает, даже если это исключительно умный студент. А может быть, в этом и дело? Ведь если умный означает, помимо прочего, «быстро обучаемый», то, возможно, сюда примешивается и «восприимчивый», и, следовательно, слишком «доверчивый»?

Итак, можете ли вы предложить более подходящий, чем «сцепление», термин для обозначения такого рода связи? Должен сказать, что имеющийся у меня в голове образ – это вовсе не идеи, сцепленные между собой некими путами как своего рода миниатюрными крючками и колечками. Скорее я представляю непрерывность, внутри которой идеи выступают в качестве относительно устойчивых позиций в непрерывной среде^b. Возьмем такую идею, как «вверх», и скажем, что она соответствует определенной точке, в которой мы находимся. Теперь представим себе, что с нами происходит нечто вроде движения. Идея «вверх» – это некий район, и мы этот район покидаем. Мы не можем точно сказать, где заканчивается один район и начинается другой. Мы знаем, что идея «вверх» приобретает другой оттенок: она становится все более похожей на идею «подъем». Но после некоторого изменения или движения мы понимаем, что находимся в другой позиции: идея теперь уже точно «подъем», а не «вверх». Движение продолжается, и «подъем» становится «влево». «Влево» неощутимо превращается в «нести», а последнее – в «поддерживать». Теперь мы уже точно покинули окрестности «вверх». Любая из этих идей могла бы стать чем-то другим, если бы менялось направление движения. «Поддерживать» может стать «питать», а может – «продолжать». «Питать» может стать «кормить», а «продолжать» может стать «долго».

О психологии

Психология нашла себе область исследований, которая, несомненно, полезна и ценна сама по себе, но, увы, практически не проливает света на проблемы нормального человеческого сознания и души. Человек, желающий глубже понять законы и, так сказать, топографию внутренней, душевной жизни, в итоге остается со своим с таким трудом приобретенным запасом мудрости, своими суждениями, предчувствиями, симпатиями и здравым смыслом – как если бы науки психологии вовсе не существовало! В таком положении оказываются, например, учителя, воспитатели, социологи, антропологи, тренеры, продавцы, проповедники, дипломаты, управленцы – все те, кто имеет дело с неосязаемыми человеческими качествами, и особенно те, кто занимается руководством в любом виде. Обратившись за помощью к книгам, они обнаружат, что найдут куда больше необходимых и полезных сведений в литературе, не претендующей на научность, а именно в хороших романах, пьесах и стихах, чем в любом учебнике по психологии. Психология выбрала определенные пути, которые отдалили ее, возможно навсегда, от подлинно психической сферы.

Старая школа экспериментальной лабораторной психологии довольно уверенно стала представлять собой отрасль физиологии. Все ее результаты и их ценность восходят именно к физиологии. Для изучающего психические явления знание механизмов работы организма, разумеется, представляет ценность, но скорее как вспомогательная информация; сюда относятся знания о кислотности крови, тонкости реакций мозга и нервов, особенности восприятия ощущений и время возникновения ассоциаций. Кроме того, поражает (и угнетает) ужасающая бесплодность большой массы мелочей, накапливаемых этой наукой, и отсутствие в ней интегративных принципов.

Далее, бихевиоризм превратился в ту же старую добрую экспериментальную психологию, только еще более заковыристую и скрупулезную. Лично я считаю, что он во многом улучшил старую школу и расширил наше понимание некоторых вопросов. Бихевиоризм принес пользу, научив нас больше мыслить в категориях поведения, но теперь, когда все в этом направлении сказано и сделано, он не может научить нас ничему новому. Он продемонстрировал нам, как поведение может быть обусловлено физиологическими факторами, но в значительной степени по тем же направлениям, которые мы уже знали, хотя объяснение было более систематичным. Стало очевидным, что мы можем обусловливать как при содействии, так и вопреки действительно психическим соображениям. Это мы уже знали, но нас особенно интересует обусловливание в согласии и в соответствии с особыми законами психики. Без сомнения, одни и те же стимулы и реакции обусловливают человека, выявляя в нем ученого или маньяка, прирожденного вождя или боязливого неудачника, хорошего или негодного работника, вдохновенного сподвижника или жалкого винтика в механизме; но бихевиоризм не показывает нам, в каком направлении нужно работать, чтобы действительно быть в согласии с неосязаемыми человеческими качествами, кроме как объявляя в бихевиористских терминах то, что здравому смыслу и так очевидно.

Гештальт-психология, в свою очередь, как мне кажется, открыла важную истину о сознании, а именно значимую роль структурных конфигураций в области психического. В то же время гештальт-психологи не могут обойтись без разнообразных технических, экспериментальных и личностных данных, необходимых для разработки этой обширной предметной области. Однако большинство этих данных пригодны для исследования человека лишь на животном уровне. Пытаясь же применить конфигурационный принцип к пониманию человеческой жизни, мы мгновенно сталкиваемся с культурой и языком (как частью культуры) – особенно с последним как со структурно-конфигурационным принципом par excellence на человеческом уровне. Здесь гештальт-психологи опускают руки. Для проникновения в эту область у них нет ни времени, ни необходимой лингвистической подготовки. Более того, им мешают идеи и терминология, унаследованные от старой лабораторной психологии.

Психоанализ – единственная школа, которая действительно имеет дело с психическим материалом, и ее представители порой добиваются результатов, но ее метод работает только в области уклонения от нормы, при этом становится ясно, что патология не может быть ключом к нормальному. Более того, психоанализ настолько решительно настроен на работу с неосязаемым, что демонстрирует почти полное презрение к внешнему миру, постоянно уходя в область фантазий. На этом методе слишком крепко отпечаталась подпись ее основателя Фрейда, эксцентричного гения, обладавшего способностью постигать, докапываться до глубочайших, но темных истин. К тому же психоанализ одержим понятиями и загроможден странными догмами. Он может служить клиническим инструментом, но я не представляю, как он мог бы стать средством для тщательного научного исследования нормальной психики.

Итак, мы рассмотрели все основные школы и нашли их недостаточно состоятельными^а, и ищущий знания о человеческом разуме и сознании вынужден опираться на собираемую издавна массу эмпирических наблюдений, называемую иногда мудростью веков, на работы проницательных авторов, на собственную интуицию и на те немногие прописные истины, которые он может почерпнуть то тут, то там из всех вышеперечисленных школ.

Но стороннему наблюдателю бросается в глаза огромное и, быть может, первостепенное значение принципа, который мы обозначаем словом «смысл». Смысл тесно связан с языковой подоплекой: его принцип – символизм, а язык – это великая система символов, из которой берут начало все прочие системы.

Надпись, сочетающая дневные знаки мексиканцев и майя

Опубликовано в: American Anthropologist. 1932. Vol. 34. № 2. P. 296–302.

Будучи в Мексике зимой 1930 года и занимаясь там исследованиями языка науатль, я оказался в селении Тепоцтлан в штате Морелос, где сделал небольшую зарисовку (рис. 1) ряда скульптур, увиденных мною на развалинах храма Тепоцтекатля, древнего бога-хранителя. Храм стоял на высокой скале, с которой открывалась панорама на городок.

Храм этот описывали Сэвил [39], Зелер [40], Новело [41], но нигде ни слова не говорится о находящихся в нем скульптурах. Само строение, похоже, относится [42] к правлению Ауицотля, умершего в 1502 году, но, поскольку указанные скульптуры имеют сходство с образцами, известными за более чем тысячу лет до этого, не исключено, что при строительстве храма они были вырезаны в согласии с художественными традициями или скопированы с более древних архитектурных произведений этого региона. Они следуют друг за другом выше более примечательного фриза на внутренних стенах помещения или двора. Мой эскиз и комментарии относятся только к хорошо сохранившемуся участку полосы в южной половине двора.

Рис. 1. Надпись в храме Тепоцтекатля, Тепоцтлан, Морелос, Мексика

По стилю и общей правдоподобности эти фигуры, думаю, покажутся любому ученому группой дневных знаков тоналаматля, подобных тем, что бесконечной чередой повторяются в мексиканских кодексах. Но при этом многие из зарисованных мною знаков мало похожи на те фигуры, что соответствуют ацтекским именам Сипактли, Эекатль, Калли и т. д. Тем не менее, как мы убедимся в дальнейшем, знаки Акатль, Малиналли и Атль имеют вполне обычную мексиканскую форму и, что особенно важно, находятся на верном расстоянии друг от друга. Однако и здесь есть нечто необычное: некоторые знаки имеют явное сходство с совсем не мексиканскими формами майя, соответствующим именам Имиш, Ик’, Ак’-бал и т. д., и эти знаки тоже находятся точно на своих местах. Руины храма располагаются далеко от исторической территории майя, всего в 65 километрах от Мехико, в регионе тольтекского и послетольтекского влияния.

Когда я делал наброски, мое внимание сразу привлек их общий не ацтекский вид, но первое четкое впечатление, что я рисую иероглиф майя, возникло, лишь когда я начал копировать знак № 10 (рис. 1). Сравнение с очень распространенным иероглифом майя, наиболее привычная форма которого показана на рис. 2 (№ 10) наглядно демонстрирует сходство. Знак майя представляет собой руку, отличительными особенностями которой являются большой палец, более или менее противопоставленный остальным, и неизменно расположенный на запястье круг, обычно с центральной точкой и небольшим выступом, похожим на метку. Пальцы обычно согнуты, но на памятниках майя встречаются формы, в которых они вытянуты прямо, как на рисунке из Тепоцтлана. Этот знак является иероглифическим элементом широкого и разнообразного использования, но в первую очередь это графема, обозначающая дневной знак Ман-ик’. В мексиканской системе дневных знаков нет ни одной графемы, хотя бы отдаленно напоминающей руку. Знак, соответствующий Ман-ик’, зовется Мацатль, а его графема – голова оленя (рис. 2, № 9).

Рис. 2. Дневные знаки мексиканцев и майя в принятом порядке

Неужели это изображение руки из Тепоцтлана представляет Ман-ик’/Мацатль? Соответствуют ли остальные знаки тем местам, которые требует такое предположение? Давайте посмотрим. В обеих системах дневных знаков знак, предшествующий Ман-ик’/Мацатль, зовется Кими у майя и Микицтли у ацтеков, и оба означают смерть. Графема в обеих системах представляет собой голову смерти или голову бога смерти, отличающуюся, однако, стилистически. На рис. 2, № 5 показан ацтекский тип графемы – голый череп; на рис. 2, № 6 – характерный для майя тип; на рис. 2, № 7 – иероглиф бога смерти майя в том виде, в каком он представлен в кодексах майя. Направление письма у ацтеков и майя такое же, как и у нас, – слева направо. Изображение слева от руки (рис. 1, № 9) не имеет никакого сходства с Микицтли или Кими. А вот фигура справа от руки (рис. 1, № 11), как ни странно, обнаруживает любопытное сходство с иероглифом бога смерти майя. Два префикса, прикрепленные к голове, особенно характерны для этой графемы, более того, нигде больше не встречаются. Однако у тепоцтланского знака есть суффикс, который не встречается в графеме бога смерти, но является элементом других иероглифов майя. Он особенно характерен для знака месяца Канкин и, по мнению Зелера, представляет человеческий скелет. По-видимому, он связан с изображением скелета, показанным на рис. 2, № 8, взятом из книги Герберта Спиндена «Искусство майя», автор которой описывает художественную символику костей и смерти у майя.

Дело в том, что, как мы вскоре убедимся, перед нами надпись, которая по неизвестной причине сделана в обратном порядке, справа налево, и знак бога смерти соответствует Кими-Микицтли. Осознав это, исследователь вскоре обратит внимание на еще один знак майя, а именно на девятую цифру слева от руки, рис. 1, № 1. В мексиканской системе девятый знак после Мацатль называется Коцкакуаутли, а его графема представляет собой голову стервятника (рис. 2, № 31), или орла, в ошейнике. В системе майя девятый знак после Ман-ик’ зовется Киб, а его графема (рис. 2, № 32 и 33) представляет собой изогнутую линию, похожую на вопросительный знак, а иногда скорее на букву С, перевернутую или повернутую назад. В последнем случае речь идет именно о скульптуре из Тепоцтлана.

Две точки рядом с кривой не встречаются в знаке Киб, но тем не менее они подтверждают наше предположение. Зелер, исходя из того, что знак Киб часто изображался на сосудах со спиртным, связал его с аналогичным знаком, который ацтеки помещали на своих сосудах для питья и называли ометоч по названию бога опьянения Оме Точтли, буквально «два кролика». Этот бог часто изображается (например, в мадридской рукописи Саагуна под именем Тоточтин) со щитом, на котором начертан знак, очень похожий на тепоцтланский. В примечании к изображению из рукописи Саагуна говорится, что бог несет ометоч-чималли, т. е. «щит с изображением двух кроликов». В нашем случае две точки – это обыкновенное обозначение числовой части такого имени, как «два кролика». Оме Точтли и Тепоцтекатль считаются родственными божествами, так что их особый культ в Тепоцтлане мог, вероятно, задействовать их эмблему в качестве графемы дневного знака. Дело в том, что они должны были использовать ее не для Точтли, или «кролика», а для Коцкакуаутли, или «стервятника», причем из всех знаков именно этот соответствует по позиции Киб.

Проверим положение остальных знаков, начиная с № 10, или Ман-ик’, и заканчивая Киб. Знак № 9 плохо сохранился; однако при сравнении с формой мексиканского знака Точтли, показанного на рис. 2, № 12, видно, что он напоминает высечку этой формы.

Следующий знак, № 8, вплотную примыкает к знаку № 7 и расположен под углом, где полоса поворачивает к углу стены. Если сравнить его с графемой ацтекского знака Атль («вода»), изображенного на рис. 2, № 14, то сходство очевидно.

Следующий знак № 7 занимает место ацтекского Ицкуинтли (собака) и Ок у майя. На нем изображена голова, больше похожая на тукана или другую птицу, чем на собаку. Это, разумеется, нельзя считать точным изображением головы собаки (рис. 2, № 17), графему этого дневного знака в мексиканской системе. Условная голова тукана, показанная на рис. 2, № 18а, является одним из самых распространенных иероглифических элементов кодексов майя, и Байер [43] показал, что эта условная голова произошла от головы собаки. Дневной знак майя, соответствующий Ицкуинтли, называется Ок и имеет две различные формы графемы. Форма из кодексов не имеет сходства со скульптурой из Тепоцтлана. Форма же надписей майя, представленная на рис. 2, № 18, позволяет сравнить ее с тепоцтланской. Иероглиф собаки похож еще и тем, что он всегда имеет суффикс, содержащий двудольную фигуру, а на скульптуре к голове прикреплена квадратная рамка, содержащая двудольную фигуру.

Знак № 6 имеет определенное сходство с Чуен майя (рис. 2, № 20) и не является натуралистическим изображением головы обезьяны ацтеков Оцоматли (рис. 2, № 19).

[39] Bull. Amer. Mus. Nat. Hist. 1896.

[40] Bull. 28, Bur. Amer. Ethnol., 347; Die Wandskulpturen im Tempel des Pulquegottes von Tepoztlan // Gesamm. Abh. Vol. 3. P. 487.

[41] Guia para visitar las principales ruinas arqueologicas del estado de Morelos // Publ. Sec. Education, Publico, 3. 1929.

[42] См. Зелер, Bull. 28, Bur. Amer. Ethnol.

[43] Amer. Anthrop. 1929. Vol. 31.