Язык, мышление, действительность: читать начало книги онлайн

Светская жизнь не играла в его жизни существенной роли, за исключением общения с коллегами-лингвистами. Он поддерживал атмосферу жизнерадостного любопытства, и ему всегда было что сказать интересного и нового. Как я уже писал в другом месте, Уорф был спокойным, вдумчивым преподавателем; он не боялся подолгу молчать, если пытался вспомнить что-то или обдумать какую-то проблему. Однако когда он начинал рассказывать мне о каком-то своем новом озарении, плавность и ясность его речи была просто потрясающей. Поведением он не походил ни на ученого, ни на предпринимателя, а производил впечатление спокойного, неторопливого, непринужденного творца. Ему была совершенно чужда корысть, и все мы будем помнить его за то, как щедро он делился своими замечательными мыслями.

Название этого сборника «Язык, мышление, действительность» – это название книги, которую Уорф надеялся написать и краткий набросок которой можно найти среди бумаг, оставшихся после его смерти. Книга должна была быть посвящена памяти Эдварда Сепира и Антуана Фабра д’Оливе, и в ней предполагалось изложить значение языка и науки о нем для прояснения наших представлений о внешнем мире. В примечаниях указано, что книга, задуманная как учебник для колледжей и снабженная соответствующими тестами в конце глав, должна была содержать в приложении языковые очерки латинского, греческого, иврита, языков кота, ацтеков, хопи, шони, русского, китайского и японского. Эта книга, разумеется, так и не была написана, но я считаю, что ее название вполне подходит для настоящего издания, в которое вошли почти все работы Уорфа, относящиеся к тому, что он называл принципом лингвистической относительности. Принцип этот на правах гипотезы гласит, что структура языка влияет на то, как человек понимает действительность и как в соответствии с этим пониманием себя ведет. В настоящее издание также включены наиболее интересные и полезные, на наш взгляд, работы Уорфа по общему языкознанию и вопросам изучения языков Центральной и Северной Америки.

Изучение всего многообразия работ Уорфа позволяет выявить основную тему, уходящую корнями в самые ранние его размышления, связанные, возможно, с его первыми шагами в лингвистике. Мы уже видели, как еще в 1925 году Уорф пытался проверить теории французского мистика Фабра д’Оливе, утверждавшего, что некоторые древнееврейские буквы и сочетания букв содержат таинственные, фундаментальные корни-идеи. Проверяя эти теории, Уорф обнаружил, что имеет дело с тонкими, скрытыми под поверхностью сходствами между, казалось бы, несвязанными идеями. Это был первый шаг – проникнуть под оболочку сухих, ломких, изолированных слов, за которыми могут скрываться фундаментальные понятия. И вот мы видим озабоченность Уорфа базовыми умственными операциями и ощущаемое им неудобство смирительной рубашки, которой является язык, в коротком очерке, которому я дал название «О сцеплении идей». Впервые публикуемый в настоящем сборнике, он был написан в 1927 году, и было это письмо психологу Хорасу Б. Инглишу, составившему словарь психологических терминов. Уорф просил Инглиша предложить ему термин для обозначения нового вида ассоциации между идеями. Уорф пытался найти понятия или термины более общего или абстрактного характера, чем те, которые предлагает любой язык. Ни одна из психологических школ того времени, по мнению Уорфа, не способна была помочь в прояснении заботивших его вопросов, и об этом он сетует в короткой, ранее не публиковавшейся заметке, которой мы дали совершенно произвольное заглавие «О психологии». Тем не менее многое в работе Уорфа очень близко к психологической проблематике. Поиски корней-идей привели Уорфа в самые разные сферы, в том числе в изучение языков ацтеков и майя.

Вспомним, что Уорф довольно рано обратил внимание на то, что такие языки, как древнееврейский, ацтекский, майя, изначально выстроены в соответствии с планом, принципиально отличающимся от того, что мы видим в английском и любом другом из – воспользуемся им же введенным термином – языков среднеевропейского стандарта (SAE). Он назвал их «олигосинтетическими» языками, т. е. языками, словарный состав которых формируется из очень небольшого числа элементов. «Каждый элемент, – утверждал он в своем докладе по ацтекским языкам, читанном в 1928 году, – это, во‑первых, очень простой фрагмент артикуляции-поведения и, во‑вторых, широкая идея или комплекс связанных идей, которые соответствуют этому поведению». Он считал, что ему удалось разложить лексику ацтеков на не более чем тридцать пять таких корней. «Теперь следует отметить, – продолжал он, – что феномен олигосинтеза открывает новые области в малоисследованной отрасли психологии языка. В нем мы видим, что все поле идей в языке разделено между примерно тридцатью пятью элементарными понятиями, и в результате мы впервые получаем карту, или план, реального царства идей. Раньше, когда идеи распределялись по ряду категорий, эти категории были результатом интроспекции какого-нибудь мыслителя, но с этой картой идей языка все обстоит иначе, ведь мы натолкнулись на нее как на природный факт; при этом ее пока еще смутно различимая конфигурация наталкивает на мысль об использовании экспериментальных и индуктивных методов». В этих несколько смелых идеях можно усмотреть, во‑первых, определенную тягу к принципу звукосимволизма, предполагающего, что между звуками и значениями могут существовать внутренние отношения (помимо произвольных отношений, установленных в том или ином языке), и, во‑вторых, слабый намек на теорию лингвистической относительности. Проблема звукосимволизма долгое время не давала покоя лингвистам и психологам. Эдвард Сепир, например, провел эксперимент, который дал надежду на дальнейшее изучение этого явления [29]. Применительно к теории лингвистической относительности, предвосхищенной в теории олигосинтеза Уорфа, ключевым является понятие широкой идеи или комплекса связанных идей, которые могут быть ассоциированы с языковым элементом, ведь от этой мысли всего лишь шаг до представления о том, что языки с различными семантическими рисунками могут создавать различные карты царства возможных идей, или, как выразился Уорф много позже, что разные языки могут предлагать различные «сегментации опыта».

Идея лингвистической относительности возникла в полноценной форме только после того, как Уорф начал учиться у Сепира. Лишь начав анализировать язык хопи, грамматика которого гораздо сложнее и нюансированнее, чем у ацтеков или даже майя, он начал понимать, что понятие лингвистической относительности может быть раскрыто гораздо более наглядно и содержательно, если отмечать различия не только в лексике, но и в грамматической структуре. Этому посвящены статьи по языку хопи, опубликованные в настоящем сборнике; в них Уорф делится своими провокационными открытиями в вопросах системы глагола хопи, в отношении хопи к классам существительных и т. д.

Все интересы Уорфа в лингвистике, не считая его ранних увлечений религиозными вопросами, связаны с фундаментальными проблемами смысла, или, если угодно, с фундаментальными интеллектуальными операциями. В очень интересной и выразительной работе «Языковая подоплека мышления в первобытных обществах», написанной около 1936 года и впервые публикуемой в этом сборнике, Уорф настаивает на том, что «лингвистика есть, по сути, поиск того, что такое значение». Настоящая задача лингвистики, пишет он, «заключается в том, чтобы озарить непроглядную тьму языка, а тем самым и образ мыслей, культуру и взгляды на жизнь данного коллектива, озарить светом “золотого нечто”, как, я слышал, называют преобразующий гений значения». Уорфа больше интересовала сущность, а не процесс. То есть его больше интересовало то, о чем, в некотором абстрактном смысле, думают, а не процессы мышления, и такое мировоззрение привело его в лингвистику, полную «содержания», а не в психологию, относительно «бессодержательную» в своей озабоченности общими механизмами в духе «стимул-реакция». Уорф, по-видимому, действительно считал, что содержание мысли влияет на процесс мышления или что различное содержание порождает различные виды процесса, так что обобщение о процессе становится невозможным без учета содержания. Он полагал, что различия в содержании мысли и соответствующие им влияния на мыслительные процессы и поведение в целом будут наглядно выявлены при сравнении различных языковых структур. Он был чрезвычайно изобретателен в поиске как очевидных, так и тонких различий в языковых структурах, и эти различия были вполне наглядны, по крайней мере, на лингвистическом уровне. Однако на этом он не остановился: он попытался также привести доказательства вариаций поведения, связанных с различными языковыми явлениями. И хотя эта попытка, возможно, не была вполне успешной, она, во всяком случае, нашла свое воплощение в статье «Отношение норм поведения и мышления к языку», написанной летом 1939 года. Это была последняя работа на эту тему, адресованная главным образом коллегам. Однако наиболее убедительно принцип лингвистической относительности был изложен в статьях, вошедших в последние четыре части данного сборника, которые были написаны в основном для широкой аудитории.

Принцип лингвистической относительности Уорфа, или, говоря более строго, гипотеза Сепира – Уорфа (поскольку Сепир без всякого сомнения участвовал в разработке этой идеи), само собой разумеется, привлекала к себе пристальное внимание. Благодаря различным перепечаткам тех или иных статей из «Текнолоджи ревью» начиная с 1941 года (в книге Хаякавы «Язык в действии») материал дошел до широкой публики, а также до лингвистов, антропологов и психологов. Невольно задаешься вопросом, что же делает понятие лингвистической относительности столь увлекательным даже для неспециалиста. Возможно, мысль о том, что человека всю жизнь обманывали, не говоря ему, что структура языка заставляет его воспринимать реальность определенным образом, и подразумевается, что осознание этого трюка позволит взглянуть на мир по-новому. Разумеется, во всяком случае, Уорф был бы далек от желания потворствовать слабой трактовке лингвистической относительности как оправданию неудач в общении между культурами или между народами. Скорее он надеялся, что полное осознание лингвистической относительности приведет к более сдержанному взгляду на мнимое превосходство языков среднеевропейского стандарта и к большей готовности принять «братство мысли» между людьми. Именно так, как он описал это в небольшой статье, процитированной выше. Но даже если исследование родного языка не служит цели преодоления интеллектуальной пропасти между культурами, Уорф тем не менее утверждает, что изучение его логики поможет понять особенности нашего собственного мышления.

На самом деле, истинность принципа лингвистической относительности до сих пор не была ни полностью доказана, ни категорически опровергнута. Можно согласиться с тем, что языки различаются – порой крайне удивительным и неожиданным образом, но вопрос о том, связаны ли эти различия в структуре языка с реальными различиями в способах восприятия и осмысления мира, остается открытым. Среди авторов, которые увлеклись этой идеей, можно назвать Клакхона и Лейтона [30], Лору Томпсон [31], Хойджера [32]. Например, Клакхон и Лейтон утверждают, что язык навахо настолько радикально отличается от нашего, что понимание языковой структуры навахо является практически необходимым условием для понимания их мышления. В качестве примера они приводят те значительные трудности, которые возникают при переводе с языка навахо на английский, подчеркивая, что эти два языка практически буквально существуют в разных мирах. Хойджер утверждает, что обнаружил связь между мировоззрением, заложенным в глагольной системе навахо (люди только «участвуют» или «вовлекаются» в действия, а не инициируют их), и пассивностью и фатализмом мифологии навахо.

С другой стороны, Леннеберг [33] и Фойер [34] выступили с резкой критикой методологии и выводов Уорфа. Леннеберг оспаривает главным образом методологию. Во-первых, он критикует по ряду оснований метод перевода, который Уорф так часто использовал для демонстрации различий между языками; большие различия в языковом описании такого события, как чистка оружия, необязательно означают соответствующие различия в восприятии этого события и могут быть просто результатом метафорического оформления языка, о котором носители, как правило, не знают (так же как мы каждый раз не связываем слово «спасибо» с пожеланием «спаси Бог»). Во-вторых, Леннеберг настаивает на том, что языковые и неязыковые события должны быть отдельно наблюдаемы и описаны, прежде чем их можно будет соотнести, и что при доказательстве связи между такими событиями должны применяться обычные правила доказательства. В противном случае принцип лингвистической относительности становится замкнутым, тавтологичным, поскольку единственным доказательством различий в мировоззрении оказываются языковые различия. Социолог Л.С. Фойер считает, что на априорных основаниях нельзя предполагать, что культуры, представители которых говорят на разных языках, будут по-разному воспринимать пространство, время, причинно-следственные связи и другие фундаментальные элементы физического мира, поскольку правильное восприятие этих элементов необходимо для выживания.

Поскольку эти и другие логические, методологические и психологические трудности были недавно подробно разобраны на специальной конференции, в которой приняли участие лингвисты, антропологи, психологи и философы [35], представляется бессмысленным останавливаться на них здесь. Однако, пожалуй, хотелось бы нивелировать отрицательный, пессимистический тон, в котором проходила конференция, указав на то, что до сих пор по гипотезе Сепира – Уорфа было проведено крайне мало исследований надлежащего характера. За исключением эксперимента, проведенного Брауном и Леннебергом [36], в ходе которого было показано, что различия в способности узнавать и запоминать цвета связаны с наличием конкретных названий цветов, практически нет исследований, которые бы должным образом проверяли наличие корреляций между языковой структурой и нелингвистическим поведением. Многочисленные предложения, указывающие на необходимость проведения таких исследований, были высказаны в монографии под редакцией Осгуда и Себеока [37].

Есть еще одно соображение, которое не получило достаточного освещения в различных обсуждениях гипотезы Сепира – Уорфа, а именно: принцип лингвистической относительности может быть не столь автологическим, как это представляется. Утверждается, что, апеллируя к различиям в языках как к различиям в поведении, в мировоззрении, мы просто констатируем тавтологию. Утверждается также, что необходимо найти нелингвистические формы поведения, которые коррелируют с языковыми различиями. Это, несомненно, было бы желательно, но есть смысл интересоваться языковыми различиями как таковыми, независимо от нелингвистических поведенческих коррелятов. Если допустить, что существует такое понятие, как скрытое, неявное поведение, состоящее из психических состояний, установок, опосредованных процессов и т. п., то придется признать, что такое поведение в значительной степени недоступно наблюдению, кроме как через устное сообщение. Независимо от того, предполагаем ли мы в действительности какие-либо психические процессы, стоящие за ними, мы вынуждены придавать большое значение вербальным ответам в их многообразных формах как основным данным, относящимся к механизмам восприятия и познания.

Предположим, мы обнаружили, что, изменяя определенные условия окружающей среды, мы можем вызвать соответствующие изменения в речевых высказываниях носителей того или иного языка. Например, мы могли бы обнаружить, что таким образом можно регулировать, какое из нескольких слов (каждое из которых обозначает один из нескольких стимулов окружающей среды) будет использоваться в качестве субъекта предложения. Предположим далее, что, проводя эксперимент с носителями другого языка, мы обнаружили невозможность произвести изменения в структуре предложения, соответствующие изменяющимся условиям среды, – все носители неизменно использовали в качестве субъекта предложения средство выражения, обозначающее один из нескольких стимулов, и что в ходе опроса носители этого языка заявили, что было бы неестественно или нелепо использовать в качестве субъекта предложения любое другое средство выражения. Разница между языковыми моделями поведения в этом случае представляла бы интерес сама по себе; мы должны были бы сделать вывод о необходимости учета языковой структуры при описании речевого поведения носителей при выборе подлежащего в предложениях. Если бы, кроме того, мы обладали некоторым фундаментальным знанием о грамматическом значении подлежащего в предложении, мы могли бы провести некоторые сопоставления когнитивных процессов носителей двух языков. Например, если предположить, что грамматическое значение подлежащего предложения означает «объект, воспринимаемый как потенциальный агенс», то можно было бы сделать вывод, что носители второго языка в нашей иллюстрации не очень охотно воспринимают некоторые стимулы как «потенциальные агенсы».

Эта иллюстрация, разумеется, несколько надуманна: отчасти потому, что мы еще не знаем, можно ли обнаружить различия такого рода между носителями разных языков, а отчасти потому, что мы не очень хорошо представляем себе, как определить поведенческие корреляты грамматических категорий. Тем не менее именно такой вид языковых различий предлагает Уорф на интуитивной основе. Он предполагает, что различия между языками будут соответствовать различиям в способах сообщения о событиях и что мы можем интуитивно почувствовать грамматические и поведенческие силы, лежащие в основе описываемых им языковых явлений. Следует признать, что мы только начали получать подробную информацию о языковых различиях и воздействии на поведение, оказываемом этими различиями, но даже когда мы получим эту информацию, бóльшая ее часть будет находиться строго в области вербального поведения и комплексов стимулов окружающей среды, которые это вербальное поведение вызывают.

В связи с принципом лингвистической относительности, независимо от его обоснованности, необходимо сделать одно предостережение: нельзя допустить, чтобы интерес, который он вызвал и будет вызывать, отвлек внимание от важности вопроса языковых универсалий. Языковые универсалии, явления, встречающиеся во всех языках, представляют не меньший психологический интерес, чем языковые различия. Действительно ли во всех языках всякое предложение имеет субъектно-предикатную конструкцию? Все ли языки имеют тот или иной тип противопоставления существительного и глагола? Какие черты системы времени глагола являются общими для всех языков? Ответы на эти вопросы помогли бы разработать универсальную психологию когнитивных функций.

Поскольку Уорф известен прежде всего своими идеями о лингвистической относительности, в этом томе представлены те его работы, которые имеют наибольшее отношение к данной проблеме. Однако заслуживают признания его исследования в некоторых других областях.

Нельзя недооценивать вклад Уорфа в общее языкознание. Его ранние теории олигосинтеза и бинарной группировки были слишком смелыми, и, хотя он продолжал восхищаться работами Фабра д’Оливе, он отошел от этих теорий после того, как стал учеником Сепира. Как бы то ни было, Уорф разработал свою теорию олигосинтеза с характерной для него неординарностью мысли и проницательностью, и, возможно, жаль, что он так и не смог решиться на публикацию сколько-нибудь полного и зрелого описания этой теории, ибо, по крайней мере, можно предположить, что существуют языки, возможными примерами которых являются ацтеки и майя, в которых субморфемные элементы более продуктивны для всего словарного запаса, чем случайные фонестемы, наблюдаемые в английском языке (например, сочетание sp в ‘spit, splash, spray, spout, sputter, splatter’, и т. д., которое, как кажется некоторым, несет в себе значение «сильного движения наружу»).

Во всяком случае, Уорф был мастером прямого лингвистического описания. Его очерки языков ацтеков и хопи, изданные в сборнике под редакцией Осгуда [38], являются образцовыми; их отличает не только емкость фонологических и морфологических описаний, но и необычный акцент на поиске смысла грамматических категорий. Отчасти подобный подход прослеживается в работах, опубликованных в настоящем сборнике: для языка хопи – в статье «Некоторые категории глагола в языке хопи», а для всех языков в целом – в работе «Грамматические категории», в которой он ввел различие между явными и неявными грамматическими категориями и впервые применил термин «криптотип». Я считаю, что можно с полным основанием утверждать, что современные лингвисты только начали раскрывать значение концепции криптотипа.

Даже когда Уорф занимался сугубо фонетическими и фонологическими вопросами, он был весьма оригинален. По всей видимости, он первым предложил термин «аллофон», который теперь широко используется учеными-лингвистами. Его модель английского монослога, представленная в работе «Лингвистика как точная наука», была в то время новаторским обобщением фактов об английских звуковых кластерах. Он написал интересную работу по фонематике родного ему (бостонского) диалекта английского языка, изданную посмертно в 1943 году.

Уорф был чрезвычайно зорким наблюдателем интересных и неуловимых явлений в языковых структурах. Так, например, попавшая в его руки огромная подборка информации о языке шони, который он ранее не изучал, позволила предложить несколько взглядов на отношения «фигура – фон» в словообразовании шони; читателя отсылаем к статье «Метод гештальта в построении корней в языке шони».

Несомненно, данная работа потребует от читателя немалой начитанности в области языкознания, и тогда он сумеет уловить те смыслы, которые зачастую лишь смутно угадываются в ее пунктирной манере и схематичной терминологии, но, по крайней мере, она сможет стимулировать в читателе ту плодотворную фантазию, которая была характерна для Уорфа во всем, чего бы он ни касался.

Джон Б. Кэрролл Июнь, 1955 г.

О сцеплении идей

Этот неопубликованный очерк был найден мною среди бумаг Уорфа в виде частично машинописного, частично рукописного черновика письма, датированного 12 июля 1927 года и адресованного психологу д-ру Хорасу Б. Инглишу, работавшему в то время в Уэслианском университете, тогда только что издавшему словарь психологических терминов. Остается открытым вопрос о том, было ли это письмо когда-либо закончено и отправлено, но доктор Инглиш, ныне работающий в Университете штата Огайо, смутно помнит, что нечто подобное получал. Я внес небольшие редакторские правки.

Джон Б. Кэрролл

Дорогой д-р Инглиш!

Я намеревался написать в связи с Вашим небольшим словарем и не в последнюю очередь хотел спросить совета по поводу того, каким словом обозначить одно психологическое понятие, но до сих пор не представлялось случая. А теперь не знаю, застанет ли в это время года мое письмо Вас дома по адресу в Мидлтауне. Признаюсь, я очень высоко ставлю Ваш словарь. Он не только действительно интересен (что для словаря необычно), но и чрезвычайно ценен. Однако ни в нем, ни в других источниках я не смог найти термина для обозначения одного явления, которое сейчас занимает меня, и поэтому прошу Вас сообщить мне, если такой термин Вам известен, или предложить подходящий вариант.

Так вот, я не смог найти утвержденного термина для обозначения своего рода связи, сцепления, близости, родства между идеями. Единственный термин из психологии, который я знаю, – это «ассоциация», но у него есть вполне конкретное значение, и оно не очень подходит для того, что имею в виду я. Сцепление идей, о котором говорю я, не есть то же, что их ассоциация. В эксперименте со сцеплением идей как раз таки важно ассоциации устранить, ибо они носят случайный характер. Если предположить себе такого рода эксперимент, то испытуемому следовало бы не говорить первое, что приходит в голову, как в «тесте свободных ассоциаций», но, напротив, давать контролируемые ассоциации. Которые, впрочем, по-своему были бы свободными, ибо между идеями допустима любая связь.

Сцепление значимо с языковой точки зрения, поскольку связано с передачей идей, с коммуникацией. И одним из критериев этого сцепления является его удобопонятность, а значит, индивидуальные особенности испытуемого здесь – в отличие от свободных ассоциаций – отходят на второй план, и главную роль играет набор понятий, относящихся к общепринятым и общепонятным. Сам факт существования такого набора понятий, вероятно, имеющего внутреннюю организацию (пока неизученную), должного внимания не привлекал. При этом мне он представляется важной частью способности обмена идеями посредством языка; даже, возможно, самой сутью общения, неким всеобщим языком^a, к которому частные языки только подводят.

Для примера описываемого мною сцепления возьмите идею «вниз» и следующие идеи: «садиться, падать, оседать, углублять, опускать, лежать». Назовем это группой А. Сцепление между идеей «вниз» и перечисленными идеями очевидно. Рассмотрим теперь группу В, состоящую из идей: «прямо, поднимать, вздыматься, высоко, воздух, надуваться». Существует сцепление между этими идеями и идеей «вверх». В эксперименте на сцепление испытуемый, получив идею «вниз», мог бы связать ее с любой идеей из группы А и аналогичными им, но не мог бы предложить ни одной идеи из группы В или аналогичной. При этом если бы речь шла только об ассоциациях, то связать идею из группы В с идеей «вниз» он мог бы. Например, у него мог быть неудачный опыт плавания в лодке: на сильной волне она резко поднялась, и после этого у него осталось стойкое ощущение падения. Но данная ассоциация сцеплением не является. Она относится к личному, а не к общественному или коллективному опыту, воплощенному в общеязыковом наборе понятий, и причина такой ассоциации не может быть понята сразу, без уточнения. Она требует объяснения, учитывающего личный опыт. В этом смысле непосредственной постижимости подниматься связано с «вверх» и четко отграничено от «вниз». Таким образом, при дальнейшем уточнении понятия сцепления можно сказать, что связи должны быть понятны без привязки к индивидуальному опыту и непосредственны в своих отношениях. Опосредованные связи, т. е. связи через посредство других связей, следует называть скорее цепочками связей, или, возможно, коммуникациями.

Представляется возможным предложить еще одну группу идей, группу Б, которая выступает посредником между А и В, благодаря чему мы сможем переходить по различным цепочкам коммуникации от А к В и, следовательно, от «низа» к «верху» посредством соединительной связи и без помощи ассоциаций. Например:

[29] Sapir E. A study in phonetic symbolism // Exp. Psychol. 1929. Vol. 12. P. 225–239.

[30] Kluckhohn C., Leighton D. The Navaho. Cambridge, 1946; Kluckhohn C. Culture and behavior // Gardner L. (ed.) Handbook of social psychology. Cambridge, 1954. Ch. 25. P. 921–976.

[31] Thompson L.M. Culture in crisis. New York, 1950. Ch. 8. P. 152–172.

[32] Hoijer H. The relation of language to culture // Kroeber A.L. (ed.) Anthropology today. Chicago, 1953. P. 554–573.

[33] Lenneberg E.H. Cognition in ethnolinguistics // Language, 1953. Vol. 29. P. 463–471.

[34] Feuer L.S. Sociological aspects of the relation between language and philosophy // Philosophy of Science. 1953. Vol. 20. P. 85–100.

[35] Hoijer H. (ed.). Language in culture; conference on the interrelations of language and other aspects of culture / With papers by F. Fearing, J.H. Greenberg, C.F. Hockett, H. Hoijer, N.A. McQuown, S. Newman, C.F. Voegelin, J.F. Yegerlehner, and Florence M. Robinett. Chicago, 1954.

[36] Brown R.W., Lenneberg E.H. A study in language and cognition // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1954. Vol. 49 P. 454–462.

[37] Osgood C.E., Sebeok T.A. (eds.). Psycholinguistics: a survey of theory and research problems // Indiana University Publications in Anthropology and Linguistics. 1954. Memoir 10. (Также издано дополнение: Journal of Abnormal and Social Psychology. 1954. Vol. 49.)

[38] Linguistic structures of native America / Ed. C. Osgood. New York: Viking Fund, 1946.