MoreKnig.org

Изобрести современность. Эссе об актуальном искусстве: читать начало книги онлайн

Автор: Нохлин Линда



Шрифт:

Даже в натюрморте, который можно было бы считать относительно нейтральной тематической областью, чувствуется отпечаток непосредственного настоящего. Современен не только выбор сюжета, хотя автомобиль Джеймса Бонда, нью-йоркская водосточная труба, трехъярусная больничная койка явно принадлежат нашему времени, и не только интерес этих живописцев к теме мусора или макулатуры, который, как проницательно отметил историк кино Зигфрид Кракауэр, может быть связан с аналогичной сосредоточенностью на отходах в кинематографе, но и выбор ракурса, кадрирование или намеренное смещение композиционного фокуса. Хотя импрессионисты использовали необычный ракурс, обрезку и асимметричную композицию для передачи ощущения мимолетного, сиюминутного и непосредственного, эти приемы редко использовались ими в натюрморте, который, кажется, по самой своей природе сопротивляется такому темпоральному определению. В жестких непрерывных контурах и безучастно описательных поверхностях полотен Жаккетт, Тиллима или Лоуэлла Несбитта тоже нет ничего особо мимолетного или сиюминутного. Их крупные планы, радикальное кадрирование и случайность распределения связаны с бесстрастной интимностью телеэкрана и тем отказом от априорного порядка и апостериорного значения, который ассоциируется с Аленом Роб-Грийе и «новым романом», а также с французским кинематографом новой волны. Действительно, призыв Роб-Грийе: «Пусть объекты и жесты утверждают себя прежде всего своим присутствием и пусть это присутствие и дальше превалирует над всякой объясняющей теорией, которая попытается включить их в некую систему референций <…> Жесты и предметы будут наличествовать до того, как станут чем-то; и они по-прежнему будут наличествовать после: стойкие, неизменные, вечно присутствующие, высмеивающие собственный „смысл“» — призыв, выражающий его кредо, мог бы послужить лейтмотивом мировоззрения новых реалистов в целом. «Яйца» (1961) Уильяма Бейли «утверждают» себя именно так, равно как и «Брюква» (1967) Дона Найса, отстаивающая свою уникальную овощную незначимость с помощью реального размера и скрупулезной фиксации деталей. Очень уместно наблюдение Джеррольда Лейнса о том, что «Яйца» Бейли напоминают метафизическую живопись{48}, «но без ощущения объема или пространственного промежутка». Как раз отказываясь от ухищрений, способных навязать яйцам качества объема или промежутка, Бейли выводит их из сферы «метафизического», то есть из любого контекста, помимо их чисто визуального присутствия.

Со времен Курбе и Флобера и вплоть до современного кино царством реализма традиционно был мир знакомого, обыденного, пережитого в опыте и банального, и его сопровождали более или менее стандартные обвинения в намеренном уродстве, отсутствии согласованности или избирательности, чрезмерном внимании к мелким или отвлекающим деталям и сопутствующей холодности, безэмоциональности и невыразительности. «„Госпожа Бовари“, — писал один критик после выхода романа в 1857 году, — олицетворяет настойчивую описательность <…> Кажется, что все детали пересчитаны одна за другой и каждой придается одинаковое значение <…> В этом нет ни эмоций, ни чувств». Курбе обвиняли в том, что он изображает предметы такими, какими они встречаются в жизни, без всякой композиционной связи, и сводит искусство к неизбирательному воспроизведению первого попавшегося объекта. «Он придает камням такое же значение, как и дробильщикам», — жаловался один возмущенный критик по поводу «Дробильщиков камней». И чувствуется, что у реалистов XX века, как и у их коллег в XIX веке, обыденность художественного высказывания или даже его уродство являются результатом попыток понять, каково реальное положение вещей в определенное время и в определенном месте, а не какими они могли бы или должны быть. Показательно, что эти художники очень часто сужают границы современности до пределов своего непосредственного круга общения, друзей или семьи; до пространства собственной мастерской, квартиры или района или, следуя примеру кинематографа, обращаются к приему синекдохи, замены целого частью, и к крупным планам, устанавливающим еще более узкие рамки близости; они фокусируются на таких незначительных фоновых участках, как пространство под кухонной раковиной или просто половицы в квартире, как на полноценном визуальном мотиве своих полотен. Как и в случае с аналогичными приемами в кинематографе, новые или расширенные способы представления заставляют нас примириться с ранее игнорируемыми аспектами самого обычного опыта нашей повседневной жизни.

Это настоятельное требование определенного контекста, фактуры и плотности, необходимых просто для того, чтобы нечто существовало в конкретный исторический момент, играет ключевую роль в воздействии реалистических произведений XIX века, таких как великолепный портрет Курбе «Пьер-Жозеф Прудон и его дети в 1853 году» (1865), на котором философ — близкий друг и наставник Курбе — изображен сидящим на заднем крыльце своего дома, рукава его блузы небрежно закатаны, так что виден поддетый под нею мятый свитер, вокруг разбросаны книги и бумаги, две дочери у его ног полностью погружены в свой собственный мир, отсутствующая мадам Прудон обозначена лежащей поблизости на стуле корзинкой для рукоделия. Все эти детали связаны метонимически (то есть соединены по смежности), что, согласно Роману Якобсону, служит фундаментальным принципом реалистического искусства, в противоположность преобладанию метафоры в романтических и символистских работах. Например, нам хочется рассматривать ботинки Прудона не потому, что они особенно красивы или особенно трогательны — разумеется, в них нет пафоса или метафизического подтекста различных вариантов башмаков Ван Гога, — а просто потому, что они присутствуют как отдельно взятый, но значимый фактор в общей сцене с Прудоном в его саду. Именно конкретная буквальность ботинок и, следовательно, их смежное отношение ко всем остальным конкретным элементам картины и есть их значение — единственное их значение в портрете Курбе. Такого рода точность «бессмысленных» деталей принципиальна для реализма, поскольку она прочно привязывает его произведения к определенному времени и определенному месту и закрепляет реалистические работы в конкретной, а не в идеальной или поэтической реальности. Присутствие четко обрисованной обуви можно заметить на нескольких картинах новых реалистов: на портрете дочерей Перлстайна, в «Автопортрете в студии» (1967) Сиднея Гудмана и в «Красных кроссовках» (1967) Уэлливера, где они дали название самой картине. Визуальная определенность этих вещей столь ясна, что их можно было бы снабдить и более точными ярлыками — Keds, Mary Janes, Pediforms, — точно так же, как можно упомянуть катушку клейкой ленты Scotch на столе в «Студии Джозефа Раффаэля» (1967) Несбитта, пылесос Hoover в «Человеке с пылесосом» (1966) Бектла, салфетки Kleenex на «Картине с автомобилем Джеймса Бонда» Жаккетт или велотренажер в «Диалоге» (1966) Гудмана; названия этих брендов служат определяющими локусами нашего времени и нашего мира. Вспоминается драматический момент в одном из рассказов Герберта Голда, когда персонаж намазывает артишок майонезом Hellman — именно Hellman, — или, повторюсь, кино, где подобная определенность брендов есть неотъемлемое качество медиума.

Не только с точки зрения функционирования деталей, но и в том, что касается более общей сферы интонации и мироощущения, современность в изображении новых реалистов сродни современности сегодняшнего авангардного кино. Эстетической структуре в обоих случаях присущи визуальная прямота и эмоциональная отстраненность. Художники и кинематографисты избегают вовлечения в повествовательный сюжет и символическое содержание и решительно исключают любую возможность интерпретации, которая предполагала бы перевод визуальной «данности» в термины, отличные от ее собственных, или сведение этой данности к прозрачной поверхности, под которой скрывалось бы чрезвычайной важности «нечто большее». Как в новом реализме, так и в авангардном кинематографе буквальность образов делает художественный объект плотным и непрозрачным; всё, что имеет тенденцию проникать сквозь представленную поверхность и порождать повествовательный смысл или психологический подтекст, немедленно заключается в скобки и таким образом ассимилируется непрозрачной, непрерывной поверхностью, которая конституирует эстетическое высказывание в его целостности. Например, когда на полотнах новых реалистов появляются изображения маленьких детей в компании больших собак, обычно вызывающие ощущение приторности или просто умиление, они всегда заключаются в скобки: в работах Каца конвенциональный отклик на сентиментальную тему блокируется за счет преувеличенного масштаба, психологически немотивированной обрезки и плакатной безжизненности поверхностей; у Уэлливера — иронически грубой манерой, отчасти напоминающей замороженный экспрессионизм 1950-х годов, отчасти — увеличенную открытку. В случае с портретом маленьких дочерей Перлстайна беспощадный, нетривиальный отчет художника об этих девочках — их торжественные гигантские фигуры, полностью оторванные от таких неуместных контекстов, как миловидность или отцовская привязанность, посредством падающих теней и жесткого контура, — делает их такими же далекими от тривиальной душевности, как пара будд. На картинах Била обнаженное женское тело (еще один традиционный триггер субъективной реакции) или его различные фрагментированные части служат просто одним из наборов визуальных элементов в общем изобразительном паттерне. Как это часто бывает в визуальном мире экрана, человеческое существо сводится здесь к одному из ряда объектов, к подчиненной части того, что Кракауэр определил как основную кинематографическую реальность: тех «постоянно меняющихся паттернов физического существования, чьи потоки могут включать в себя человеческие воплощения, но необязательно должны достигать кульминации в них». Даже когда мазок кажется «горячим» и импульсивным, как в «Возвращении музы» (1968) Пола Джорджа или в «Поле из окна» (1966) Джейн Фрейличер, от прямого контакта с обнаженной на первой картине нас удерживает авторефлексивное присутствие в произведении печальной фигуры художника, а от непосредственного приближения к пейзажу на второй — препятствие в виде оконной рамы, точно так же, как в фильме нас могло бы дистанцировать от сюжета внезапное вторжение режиссера или введение в экранный образ самой кинокамеры как физического объекта.

Центральное для пуристской критики репрезентативного искусства представление о том, что само существование сюжета непременно подразумевает повествовательное или символическое значение (позиция, уже поставленная под сомнение такими режиссерами-модернистами, как Уорхол и Жан-Люк Годар), с не меньшей силой опровергается и художниками — новыми реалистами. В чем внутренний смысл восьмичасового фильма Уорхола об Эмпайр-стейт-билдинг? В чем глубинное значение шестифутовой брюквы? Оба вопроса одинаково неуместны, поскольку кинематографисты и художники требуют, чтобы наши отклики ограничивались самими кинематографическими или изобразительными высказываниями, а не тем, о чем эти высказывания говорят. Перлстайн и Лесли, к примеру, вовсе не изображают уродливых людей и не отстаивают намеренно пессимистический взгляд на человеческую природу в целом или женскую внешность в частности. Они просто рисуют свои модели такими, какими их видят, исследуя внешний вид обнаженной человеческой плоти при очень сильном освещении с очень близкого расстояния. Живописные образы, созданные подобным образом, могут радикально противоречить нашим конвенциональным представлениям о том, как должна выглядеть обнаженная женщина или человеческое лицо, и всё же это никоим образом не означает, что художниками движет злоба или стремление к гротеску; суждение об уродстве возникает из реакции зрителя на живописную ситуацию, а не из намеренно бесстрастного отношения художника к своему предмету; некоторым наблюдателям простое обнаружение новых аспектов знакомой ситуации способно внушить глубокое беспокойство, хотя подобная реакция может совершенно не соответствовать намерениям самого художника. В конечном счете кажется очевидным, что ошибочные интерпретации — и чрезмерные реакции — возникают из-за укоренившейся тенденции сводить форму к своего рода удобному одноразовому контейнеру для содержания, вместо того чтобы рассматривать форму и содержание как модальности единой неделимой сущности. Новые реалисты, напротив, поддержали бы утверждение Годара: «Стиль — это просто внешняя сторона содержания, а содержание — внутренняя сторона стиля, как внешняя и внутренняя стороны человеческого тела, — они идут рука об руку, их нельзя разделить» и вывод из него, сформулированный Уильямом Карлосом Уильямсом с его обычной лаконичностью: «Нет идей вне вещей».

Глава 17. Цвет Пикассо: схемы и гамбиты

Удивительно, как мало внимания уделялось цвету Пикассо — как будто он вообще не использовал его или в лучшем случае добавлял его задним числом, как ребенок, заполняющий контуры книжки-раскраски. Очевидно, что такое вряд ли возможно в случае художника, который всегда был невероятно чуток к отдельным, даже взаимоисключающим, эффектам, производимым каждым из элементов искусства. Вряд ли цвет, столь явно присущий самой природе живописи, мог играть случайную или непродуманную роль в его творческом процессе. Действительно, изучение даже относительно заурядных работ Пикассо на предмет использования им цвета может оказаться невероятно показательным. Например, в довольно обычной работе «Натюрморт, голова и гитара» (1927)[239] он играет экзотичными, атмосферными гогеновскими фиолетовыми, охристыми, оранжевыми и синими в левой части картины, которые противостоят сдержанным, ненасыщенным желто-зеленым, белым и бледно-бирюзовым сезанновским цветовым гармониям в правой части. В этом натюрморте цвет противопоставлен форме таким образом, что мы постепенно начинаем осознавать искусственную природу того и другого, а также главенствующую роль художника как изобретателя и насмешливого реинтерпретатора великих передовых колористов недавнего прошлого. Интересной эту картину делает то, как Пикассо использует сложные цвета при относительной простоте композиции. Недавняя ретроспектива Пикассо в Музее современного искусства укрепила наше представление об исключительно важной роли цвета в его творчестве и во многом пролила свет на разнообразие его колористических стратегий и тактик. Так с чем тогда связано отсутствие интереса к этой теме у критиков?[240]

Такое невнимание к цвету у Пикассо отчасти объяснимо. Попросту говоря, две вещи, которыми Пикассо больше всего известен, — аналитический кубизм первых десятилетий века и «Герника» четвертого — почти лишены цвета. Теплые неоднородные бежевые, вкрапления коричневых, полупрозрачные серые оттенки характеризуют вкус периода аналитического кубизма, в то время как строгие контрасты черного, серого и белого определяют графическую насыщенность более поздней работы.

Тем не менее даже в этих ключевых случаях можно сказать, что роль цвета приобретает определенную важность в силу самого его отсутствия. Так, в случае аналитического кубизма отказ от цвета как Пикассо, так и Жоржа Брака следует рассматривать как сознательное отречение от недавнего авангардного прошлого, особенно от четырех великих мастеров постимпрессионизма — Поля Сезанна, Винсента Ван Гога, Поля Гогена и Жоржа Сёра, чьи инновации в своей формальной смелости и выразительной силе во многом опирались на цвет.

Строгий монохроматизм периода аналитического кубизма и возвращение цвета в кубистские работы Пикассо весной 1912 года могут быть поняты только в контексте того центрального положения, которое цвет занимал в передовом искусстве конца XIX и начала XX веков. Цвет служил проводником всех инноваций великих мастеров импрессионизма и постимпрессионизма. Эти инновации, в свою очередь, были связаны с новыми научными идеями и новейшими веяниями в теории цветового символизма. В последнем случае, особенно в кругу Гогена и символистов, теории цвета часто увязывались с более общими представлениями об эквивалентности разных способов выражения в искусстве. Также невозможно четко отделить такие представления от более «научных» попыток кодифицировать цвет в соответствии с физическими законами. Напротив, символические и научные аспекты теории цвета пересекались и накладывались друг на друга в большинстве предпринимаемых в конце XIX века попыток систематизировать художественные средства. Фовизм, революционное движение, которое непосредственно предшествовало кубизму (и участником которого был сам Брак), по сути представлял собой конечный результат этого освобождения цвета от ограничений традиционной формы. Это было движение, в котором чистый, яркий, ничем не сдерживаемый цвет служил пробным камнем передового искусства.

67 Пабло Пикассо. Раковина морского гребешка (Notre Avenir est dans l’air). Весна 1912. Холст, масло, эмаль. 38,1 × 55,2 см

Когда примерно в 1912 году цвет вновь появился на кубистской сцене, он должен был претерпеть полную метаморфозу, чтобы максимально отличаться от цвета постимпрессионистов. Однако позже, когда отказ от непосредственного колористического прошлого стал казаться менее актуальным, Пикассо вернулся к квазипародийным повторениям цветовой системы Сёра, фантасмагорическим фиолетово-оранжевым гармониям Гогена и строго контролируемой палитре Сезанна. Подобная негативная реакция на энергичные колористические стили его предшественников (или их пародирование) преследует работы Пикассо почти так же настойчиво, как и цитаты из репертуара линейных мотивов традиционного искусства; но в то же время Пикассо — художник, для которого периодический отказ от соблазнов цвета имел глубокое значение.

Однако, помимо сознательного отказа Пикассо от цвета в определенные моменты его творческой биографии, есть и другая причина относительного безразличия к роли цвета в его творчестве. Дело в том, что даже в тех случаях, когда Пикассо вроде бы использует цвет и искренне интересуется его эффектами и свойствами, он часто склонен воспринимать цвета встроенными в светотеневую шкалу, так что они функционируют как валеры, а не как независимые оттенки[241]. Это особенно (но не исключительно) верно в отношении работ из тех стилистических разделов его творчества, которые названы в честь определенных цветов — «голубой период», «розовый период» — и которые, как ни парадоксально, принадлежат к числу наименее «красочных» в его карьере, поскольку строятся вокруг одного оттенка или разной насыщенности одного оттенка с немногочисленными касаниями контрастного цвета.

Но даже когда Пикассо задействует цвет по максимуму, его редко — если вообще когда-либо — считают колористом в том смысле, в каком считается таковым, к примеру, Анри Матисс. Цвет нечасто оказывается сутью искусства Пикассо, как это часто бывает у Матисса: в работах Пикассо существует слишком много других стратегий, отвлекающих наше внимание от цвета, даже когда он наиболее богат, самостоятельно активен и чувственно привлекателен, как в картинах конца 1920-х и начала 1930-х годов.

Еще одна причина, по которой мы не уделяем должного внимания роли цвета в творчестве Пикассо, носит исторический и эпистемологический характер: виной тому освященная временем традиция противопоставлять цвет и форму, живопись и рисунок. Во всяком случае, во Франции эта оппозиция восходит по меньшей мере к теории искусства XVII века, которая следовала декартовскому эпистемологическому разделению человеческого опыта на две категории: первичные качества, такие как пространственная протяженность, которые являются более постоянными, существенными и доступными высшей способности разума; и вторичные качества, такие как цвет или запах, более случайные, изменчивые и доступные органам чувств. В богатой противоречиями истории французской теории стиля это эпистемологическое противостояние привело к тому, что два великих мастера XVII века, Никола Пуссен и Питер Пауль Рубенс, оказались в враждующих лагерях. По крайней мере теоретически каждый француз был либо немного пуссенистом — поборником линии, непреходящих ценностей и трезвых рассуждений, либо немного рубенсистом — приверженцем цвета, эмоциональной неустойчивости и чувственных наслаждений. Битва продолжалась на протяжении всего XIX века, когда главные роли в ней играли Жан Огюст Доминик Энгр и Эжен Делакруа, — есть даже карикатура, на которой эти двое бросаются друг на друга верхом на лошадях, вооруженные карандашом и кистью соответственно.

Затем, в начале XX века, на роли двух главных оппонентов были выбраны Пикассо и Матисс. Отчасти это произвольное разделение соответствует истине. Цвет действительно лежит в основе творчества Матисса: он редко означает что-то помимо самого себя. Часто его картины посвящены именно цветовым отношениям. Цвет Пикассо — даже в своем самом великолепном или наиболее изысканном проявлении, в картинах, где неожиданные отношения между оттенками поражают нас так же пронзительно, как неожиданные тональные интервалы в экзотической музыкальной гамме, — почти всегда выходит за свои пределы и изобилует импликациями. Цвет Пикассо часто означает, а не просто есть, как у Матисса; точнее, он всегда кажется включенным в столь сложные и неочевидные по своему смыслу контексты, что мы склонны наделять его неким значением.

Когда весной 1912 года в колористической нейтральности работ Пикассо наконец появляется цвет, как в случае с синим, белым и красным в «Раковине морского гребешка (Notre Avenir est dans l’air)» (рис. 67)[242], возникает ощущение, что он выполняет некую комплексную задачу, связанную с желанием вернуть в герметичный мир кубизма элементы переживаемой реальности, в то же время не наделяя эти элементы привилегированным статусом в качестве изобразительных означающих. В целом о кубистских работах, датированных примерно 1912–1914 годами, можно сказать, что введение цвета происходит параллельно с введением в те же произведения типографики[243]: в обоих случаях к дугам, плоскостям и затенениям или к буквам и словам (последние либо нарисованы, либо вырезаны и наклеены на холст) добавлен еще один «регистр знаков» (по выражению Пьера Дэ[244]) — плоскости или участки цвета (они тоже часто вырезаны и наклеены), которые привносят еще один регистр в переменчивую и ловкую игру между означающим и означаемым, между реальностью вещей в мире и реальностью изобразительных элементов на холсте или бумаге. Другими словами, цвет тоже сыграл свою роль в растущем осознании всего того в природе самого искусства, что ранее считалось само собой разумеющимся, — в той новой осознанности, которая лежит в основе кубистской художественной практики тех лет.

68 Пабло Пикассо. Купальщица с пляжным мячом. 30 августа 1932. Холст, масло. 146,4 × 114,6 см

Возвращение Пикассо к цвету, даже до изобретения papier collé и коллажа[245], похоже, было вызвано чем-то большим, чем та исключительно формальная необходимость, которую постулировал Джон Голдинг в своем скрупулезно подробном исследовании этого явления[246]. Хотя, как справедливо утверждает Голдинг, Пикассо вводит цвет (в данном случае — синий, белый и красный цвета французского флага) в нейтральный контекст «Раковины морского гребешка» как независимую визуальную сущность, то есть сущность, не обусловленную эффектами светотеневой перспективы или моделировкой формы от светлого к темному[247], из этого не следует, что функции цвета в картине являются чисто формальными. Напротив, здесь и в ряде близких работ, созданных весной и летом 1912 года, красный, белый, синий и некоторые другие похожие цвета, по-видимому, имеют вполне конкретные иконографические значения и вызывают другие, менее определенные, но не менее провокационные идеи и ассоциации.

В самом деле, возникает вопрос: если в «Раковине морского гребешка» Пикассо ставил перед собой чисто формальные задачи, то почему для их реализации он выбрал именно цвета французского флага? Его побуждения, по-видимому, на самом базовом уровне предвосхищают те, которые заставили Джаспера Джонса выбрать аналогичный мотив примерно полвека спустя: цвет и значение, а также буквальная плоскостность объекта и плоскостность картинной поверхности в обоих случаях неразделимы. Как убедительно показал Роберт Розенблюм, вербальные значения, ассоциативные смыслы и часто остроумные двусмысленности типографики играют важную роль в интерпретации работ кубистов[248], и это распространяется также на цвета, введенные в нейтральный текст кубистских картин в 1912 году.

В случае «Раковины морского гребешка» цвет возрождается со встроенным значением. Плоские, яркие сине-бело-красные полосы флага словно энергично плывут как впереди, так и позади бежевых, темно-серых и кремовых конфигураций, прозрачных и перекрывающих друг друга, на остальных участках овальной картины. Полосы, в свою очередь, поддерживают энергичную типографику на своей поверхности и при этом освобождаются от нее. Противопоставление нейтральных и красочных зон опосредуется и вместе с тем усиливается неоднозначным статусом соединяющей их трубки, объекта, указывающего одновременно на пространственное проникновение (на что намекает изображенный в ракурсе черенок, прерываемый темной, затененной плоскостью) и на чисто поверхностное существование (чему соответствует ее круглая черная чаша с белым ободком, которая воспринимается почти как типографский элемент на краю триколора).

Важность специфических значений триколора для художника в тот период подтверждается тем фактом, что Пикассо использовал его в качестве основы для двух других картин того же времени и тоже овального формата: маленькой работы, нынешнее местонахождение которой неизвестно[249], и картины большего размера, обрамленной веревкой, похожей по форме и размеру на более известный коллаж того же периода «Натюрморт с плетеным стулом»[250]. Недавние исследования показали, что триколор в этих двух работах — это, собственно, обложка одной из патриотических пропагандистских брошюр того времени. Это создает тройную игру, включающую в себя флаг, его воспроизведение в виде обложки (которой он оказывается идентичен) и живописное воспроизведение обоих элементов (или любого из них) на холсте. Брошюра «Notre Avenir est dans l’air»{49}, в названии которой использован популярный лозунг, призывающий к развитию военной авиации, была опубликована в Париже 1 февраля 1912 года, тем самым установив отправную точку для датировки всех трех картин, в которых появляется этот заголовок[251]. Пикассо явно приложил немало усилий, чтобы точно воспроизвести надпись и триколор исходного цвета[252]. Глядя на старательно исполненное воссоздание цвета брошюры с его аккуратно воспроизведенными полосками и искусной имитацией типографики, можно понять по крайней мере один из мотивов, подтолкнувших Пикассо и Брака к изобретению коллажа и papier collé. Если воспользоваться словами Голдинга: «От желания максимально конкретно и непосредственно воспроизвести в картинах фрагменты внешней реальности до включения в них самих этих фрагментов был короткий шаг»[253]. Или, как выразился Брак: «Если мы хотим передать в красках газетный шрифт, следует ли нам сконцентрироваться на копировании слов „Petit Journal“ или упростить задачу, наклеив газету прямо на холст [?]»[254]

Яркая обложка брошюры, действительно подобно флагу выделяющаяся в сумрачном мире кубистических теней, предлагает множество вариантов интерпретации: кажется, что она существует на многих уровнях явных и неявных значений. Начать с того, что сине-бело-красная эмблема и ее лозунг наводят на мысль о том, что для испанца Пикассо Франция была страной современности, прогрессивной мысли и действия. Это ощущение юношеского порыва и бодрости акцентировано энергичной диагональю шрифта, который словно имитирует сам полет, «взмывая» со своего места на поверхности триколора и проносясь по картинной плоскости, — эффект, подчеркнутый размытием букв «a» и «n» в слове «dans», а также тем, как яркие буквы затемняют белый цвет триколора, будто скользя над белой полосой[255]. Однако сочетание цветов французского флага и авиационного лозунга вполне могло быть формой личной шутки, принятой между Пикассо и Браком: они иногда сравнивали собственные усилия в области живописных изобретений с усилиями братьев Райт в области авиации[256]. «Нас очень интересовали усилия тех, кто создавал аэропланы», — сказал Пикассо; в письме Браку он обращался к своему другу «Мой дорогой Уилбер», имея в виду, разумеется, Уилбера Райта[257]. Таким образом, включение Пикассо сине-бело-красной обложки пропагандистской брошюры, возможно, подразумевало не просто общую коннотацию: Франция как страна прогресса, но и более конкретную: Франция как страна его и Брака авиационной смелости в искусстве[258].

Но у Пикассо была и другая, еще более актуальная и конкретная причина для того, чтобы включить цвета французского флага в сопровождении прогрессивного лозунга в кубистские картины февраля 1912 года или чуть более поздние. Помимо того, что февраль был датой публикации брошюры о французской авиации, это был тот самый месяц, когда итальянские футуристы оспорили лидерство Пикассо и Брака в авангарде Парижа, главного оплота кубистских инноваций. С 5 по 24 февраля в Париже в галерее Бернаим-Жён прошла первая важная выставка футуристов[259]. Февраль 1912 года вполне можно обозначить как «момент футуризма» в Париже, время, когда, по словам Макса Козлова, «футуризм заявил о себе как самое агрессивное художественное явление своего времени…»[260] Одержимость футуристов скоростью, современностью и техникой слишком хорошо известна, чтобы обсуждать ее здесь, но текст, сопровождавший выставку в Бернаим-Жён, написанный Умберто Боччони, Карло Карра, Луиджи Руссоло, Джакомо Балла и Джино Северини, довольно враждебен по отношению к достижениям их парижских коллег. Помимо восхваления собственных футуристических поисков абсолютно беспрецедентного «стиля движения», художники-авторы текста оспаривали достижения парижских новаторов, особенно Пикассо и Брака — революционеров, остановившихся на полпути, — которые, с их точки зрения, уже устарели. «Они [парижские кубисты] упрямо продолжают писать неподвижные, застывшие объекты и прочие статичные аспекты природы; они поклоняются традиционализму Пуссена, Энгра, Коро, старея и окаменевая в своем искусстве с упрямой привязанностью к прошлому — с нашей точки зрения, совершенно непостижимой», — заявили футуристы[261]. В некотором смысле вполне оправданно рассматривать три картины Пикассо «Notre Avenir est dans l’air», созданные во время или вскоре после выставки футуристов 1912 года как ответ на самонадеянный вызов итальянцев. Не прибегая к linee-forze{50} или мистификации футуристской риторики, Пикассо создал работы, включавшие в себя отсылку к самой продвинутой форме динамизма машинного века — форме, недвусмысленно указывавшей на то самое будущее, к которому так стремились итальянцы, — и сделал это в триумфальных цветах французского флага. В том, что касается иконографии, футуристы при всех своих претензиях на роль апостолов современной скорости едва ли продвинулись дальше железнодорожного состава; да и формальный язык работ, которые они показали в Бернаим-Жён, на самом деле продвинулся немногим дальше некоторых довольно очевидных попыток поздних символистов и дивизионистов передать субъективные состояния или настроения, а также движение посредством формальных линейных и цветовых эквивалентов[262]. Пикассо в поисках сюжетов не шел дальше скромной, повседневной, но определенно современной реальности парижских кафе, придерживаясь в своей живописи строго антинарративных формальных и иконографических рамок классического кубизма. В «Раковине морского гребешка» Пикассо, не прибегая к живописной театральности итальянцев или их претенциозным сюжетам (наиболее очевидным примером каковых служит амбициозный триптих Боччони «Состояния души» 1911 года), победил футуристов в их собственной игре в современность. Он успешно доказал несостоятельность притязаний Италии на национальное превосходство, использовав французский флаг: не размахивая им для создания иллюзорного эффекта динамизма, а именно включив его в ту изменчивую структуру семиотических двусмысленностей — бесконечное возвратно-поступательное движение между искусством и реальностью, — которая характеризовала лингвистическую структуру кубизма в целом.

Таким образом, синий, белый и красный цвета в «Раковине морского гребешка» отсылают к Франции как к стране современности на самых разных уровнях. Учитывая диалектический характер мышления Пикассо — его естественную склонность противопоставлять один уровень смысла его противоположности, — мы вполне могли бы ожидать некоторого антифонного элемента в картине. Мы не разочарованы. Этот противоположный триколору элемент — раковина морского гребешка, нейтральная по оттенку и, как и остальная часть картины, понятая как объем, а не как яркий плоский цвет. В последней из трех картин «Notre Avenir est dans l’air»[263] — самой большой, самой сложной и самой законченной — сине-бело-красный мотив и его лозунг отчетливо выделяются в правой части овального холста, в то время как центральное пространство отведено четко моделированной раскрытой раковине святого Иакова.

Раковина морского гребешка, атрибут пилигрима святого Иакова[264], является, конечно же, традиционным символом путешествия: путешествия самого старомодного типа — пешего, полной противоположности авиапутешествия с точки зрения скорости и современности. Пикассо усложняет эту ассоциацию, изображая раковину морского гребешка раскрытой и тем самым наводя на мысль не только о паломничестве, но и, в морфологии распростертых крыльев, о полете (хотя раковина с ее строгими рифлеными контурами, пожалуй, отсылает скорее к воздушной мощи Ники Самофракийской, чем к мужественному, угловатому, похожему на ящик силуэту ранних летательных аппаратов). В любом случае вполне возможно, что если правая часть картины с ее четкой формой и ярким цветом относится к будущему и Франции, то мотив раковины морского гребешка может относиться к прошлому и к Испании: личному прошлому Пикассо.

Позднее, стоя перед этой картиной и глядя на изображение раковины морского гребешка, Пикассо заметил Жану Кассу: «Внезапно я ощутил все запахи барселонского порта». Хусеп Палау-и-Фабр, сам каталонец, говорит об этой связи между раковиной морского гребешка и воспоминаниями о Барселоне: «Редко Пикассо так живо высказывался о тех узах, которые связывали его с нашим городом — прежде всего с районом, где он провел свой первый год среди нас»[265]. Таким образом, раковина морского гребешка, во всяком случае в сочетании с цветами французского флага, по-видимому, действовала как печенье мадлен, на которое она так похожа, возвращая Пикассо юношеские воспоминания об Испании, и особенно о Барселоне. Короче говоря, «Раковина морского гребешка» («Notre Avenir est dans l’air») может быть прочитана как документ личных чувств ее автора, в котором испанское прошлое сталкивается с французским настоящим и будущим. Цвет в этом контексте, похоже, прочно закреплен за французской стороной.

Однако это верно далеко не всегда, поскольку цвет, присутствующий у Пикассо в форме флага или флагообразного мотива, мог выступать в работах примерно одного и того же периода в качестве означающего как французской, так и испанской идентичностей[266]. В «Натюрморте» («Праздник в Сере»)[267] билет на арену для боя быков с отпечатанными на нем буквами «ENTR[ÉE] AUX AREN[ES]» {51}, расположенный внизу в центре, окрашен красно-желтыми полосами испанского флага; этот цветовой мотив повторяется даже с большей интенсивностью в очень близком по типу овальном «Испанском натюрморте»[268]. Здесь выполненные блестящей эмалевой краской красные и желтая полосы, нанесенные на холст под надписью «SOL [Y] SOMB[RA]» {52} билета на бой быков, подчеркнуты до такой степени, что почти становятся элементом коллажа[269]. Картина насыщена другими испанскими отсылками, связанными как с прошлым, так и с настоящим: синекдоха CIDAD указывает на барселонскую газету La Publicidad, а адрес на конверте слева — Don/ Barce[lona], возможно, отсылает к отцу Пикассо[270].

[239] Холст, масло. 152 × 183 см (Z. VII, 66). Эта и все последующие ссылки приведены в каталоге-резоне: Pablo Picasso. 33 volumes / ed. Christian Zervos. Paris: Editions Cahiers d’Art, 1932–1978 (далее — Z [номер страницы]).

[240] Ярким исключением является Гертруда Стайн, которая посвящает несколько страниц своего исследования о Пикассо (впервые опубликованного в 1938 году) использованию художником цвета. См.: Stein G. Picasso. Boston: Beacon Press, 1959. P. 39, 44–48. Уильям Рубин и Роберт Розенблюм исследуют использование цвета Пикассо при обсуждении других аспектов его творчества; я многое почерпнула из их идей. Джон Голдинг в статье «Пикассо и сюрреализм» провокационно ссылается на «постоянное, хотя и интуитивное использование цветового символизма» у Пикассо в период его увлечения Марией-Терезой Вальтер. Голдинг считает, что Пикассо, который как живописец никогда не был колористом по преимуществу, делал особый упор на цвет в своей поэзии (Golding J. Picasso and Surrealism // ed. R. Penrose, J. Golding. Picasso in Retrospect. New York; Washington DC: Praeger Publishers, 1973. P. 111, 109).

[241] Rubin W. Picasso in the Collection of the Museum of Modern Art. New York: MoMA, 1972. P. 84. Эта идея возникает при анализе картины «Человек с гитарой» (1913), которую я рассматриваю выше в другом контексте.

[242] Z II1, 311; Daix P., Rosselet J. Picasso: The Cubist Years, 1907–1916. A Catalogue Raisonne of the Paintings and Related Works. Boston: New York Graphic Society, 1979. P. 464 (далее — Daix 1979, [номер страницы]).

[243] См.: Rosenblum R. Picasso and the Typographic Cubism // ed. R. Penrose, J. Golding. Picasso in Retrospect. P. 49–75.

[244] Daix 1979. P. 93.

[245] Роберт Розенблюм, Дэ, Рубин и Дуглас Купер пытались ответить на злободневный вопрос о том, когда появился первый коллаж и первое papier collé. См. прежде всего: Rosenblum R. Picasso and the Coronation of Alexander III: A Note on the Dating of Some «Papiers Collés» // Burlington Magazine. Vol. 113. No. 823. October 1971. P. 604–606. Здесь автор ссылается на единодушное мнение, что «Натюрморт с плетеным стулом», первый коллаж Пикассо, был создан не ранее мая 1912 года (P. 604), и переносит датировку всех papier collé с весны 1912 года, как их датировал Зервос, на весну 1913-го на основании дат выпуска газет, использованных при их создании (P. 606). Дэ также указывает на то, что самые старые газеты в papier collé датируются ноябрем 1912 года, тем самым опровергая прежнюю датировку Зервоса, который считал, что они были созданы весной 1912 года (Daix P. Des bouleversements chronologiques dans la révolution des papiers collés (1912–1914) // Gazette des Beaux-Arts. October 1973. P. 218). Хорошее обобщение проблем датировки изобретения коллажа и papier collé в связи с датировкой скульптуры-конструкции «Гитара» (начало 1912) см. в: Rubin W. Picasso in the Collection of the Museum of Modern Art. P. 207, fn. 1, где принимается датировка Купера, считающего, что «Натюрморт с плетеным стулом» был создан в мае 1912 года.

[246] Golding J. Cubism: A History and Analysis (1907–1914) / New York: George Wittenborn, Inc., 1959. P. 111–112.

[247] Ibid.

[248] Rosenblum R. Picasso and the Typographic Cubism. Passim.

[249] Z II1, 312; Daix 1979, 463.

[250] Бо́льшая версия находится в коллекции наследия Пикассо (Z II2, 734; Daix 1979, 465). «Натюрморт с плетеным стулом» (Z II1, 294; Daix 1979, 466) теперь, как правило, датируется весной или даже точнее — маем 1912 года. См. прим. 7 выше. По мнению Дэ, «Натюрморт с плетеным стулом» связан с почти непосредственно предшествующей его созданию серией «Notre Avenir est dans l’air» (Дэ 1979, 278).

[251] Подробнее об этой брошюре см.: Daix 1979, 463.

[252] Ibid.

[253] Golding J. Cubism. P. 105.

[254] «Faut-il, si l’on peint une gazette aux mains d’un personnage, s’appliquer à reproduire les mots PETIT JOURNAL ou réduire l’enterprise à coller proprement la gazette sur la toile[?]» (Ibid. P. 104 and fn. 2).

[255] См. об этом же: Daix 1979, 94.

[256] Cooper D. The Cubist Epoch. New York: Phaidon, 1970. P. 59.

[257] Penrose R. Picasso: His Life and Work [1958]. New York: Icon Editions / Harper & Row, 1973. P. 175.

[258] См.: Rosenblum R. Picasso and the Typographic Cubism. P. 55, 267 (fn. 27), где рассматривается связь между картинами «Notre Avenir est dans l’air» и лозунгом аэронавтики, а также то, как Пикассо описывал свой и Брака интерес к созданию аэропланов как аналогии к их собственной вовлеченности в создание кубистских конструкций. Хотя интерес Пикассо к авиации был относительно ограничен, Пьер Кабанн отмечает, что художник однажды написал на двери своей мастерской: «Разговоры с пилотом запрещены» (Cabanne P. Le siècle de Picasso. Vol. I. Paris: Denoël, 1975. P. 383). Как минимум в одной работе, «Натюрморте с аэропланом», Пикассо напрямую обращается к этой теме (Daix 1979, 829; акварель и карандаш, 1915 год, создана во время Первой мировой войны). В любом случае аэроплан и тема авиации были довольно популярными топосами прогресса и современности, представленными в таких кубистских произведениях, как «Оммаж Блерио» (1914) Робера Делоне или «Покорение воздуха» (1913) Роже де ла Френе. В США воздушные путешествия символизировали современность и прогресс в одной из настенных росписей, выполненных в начале 1910–1911 годов Вайолет Окли для Дома Мудрости в Филадельфии. См.: Philadelphia Museum of Art Bulletin. June 1979. P. 16. Стайн сравнивает кубистское ви́дение художника с тем, как выглядит земля с самолета, и утверждает, что «интересно, что Пикассо никогда не видел землю с самолета, но, живя в XX веке, он не мог не знать, что земля была уже не той же самой, что в XIX веке» (Gertrude Stein. Picasso. P. 49).

[259] См.: Taylor J. C. Futurism. New York: MoMA, 1961. P. 41–54; Gordon D. E. Modern Art Exhibitions: 1900–1916. Vol. I. Munich: Prestel, 1974. P. 86.

[260] Kozloff M. Cubism/Futurism. New York: Charterhouse, 1973. P. 118.

[261] The Exhibitors to the Public [February 5, 1912] // J. C. Taylor. Futurism. P. 127.

[262] См.: Gordon D. E. Modern Art Exhibitions: 1900–1916. Vol. I. Munich: Prestel, 1974. P. 24. Среди работ, посвященных теме современного транспорта, на выставке в Бернаим-Жён был представлен триптих Боччони «Состояния души (I, II и III)», отсылающий к железнодорожным поездкам и относительно консервативным способом, посредством символистских «эквивалентов», вызывающий ассоциации с ощущением скорости; «Что сказал мне трамвай» (№ 14) Карра и его же «Миланский вокзал» (№ 21), а также «Скорый поезд» (№ 24) Руссоло.

[263] Z II1, 311; Daix 1979, 464.

[264] Святой Иаков — покровитель испанской паломнической церкви Сантьяго-де-Компостела. По словам Джорджа Фергюсона: «…Его обычно изображают с посохом пилигрима, раковиной морского гребешка или бутылью из тыквы, символизирующими его паломничество в Испанию и прежде всего в Компостелу, очень известную цель паломничеств в Средние века» (Ferguson G. Signsand Symbols in Christian Art. New York: Oxford University Press, 1954. P. 220).

[265] Об этом эпизоде сообщается в книге: Valentin A. Picasso. Paris: Albin Michel, 1957. P. 201. Кроме того, он подробно пересказывается как пример привязанности Пикассо к городу его юности в: Palau i Fabre J. Picasso en Cataluna. Barcelona: Poligrafa, 1966. P. 279–280.

[266] Возможно, позже. Эта относительная датировка, конечно, остается под вопросом. Картины «Notre Avenir est dans l’air» должны быть датированы периодом после 1 февраля 1912 года. Картины, которые обсуждаются ниже, созданные в Сере, должны датироваться периодом между 19 мая и 21 июня 1912 года, когда Пикассо был там. Затем он отправился в Сорг, расположенный в пяти милях на северо-восток от Авиньона. См. Daix 1979. P. 279–280.

[267] Z II1, 319; Daix (1979), 473.

[268] Z II1, 301; Daix 1979, 476.

[269] Это наблюдение принадлежит Дэ: Daix 1979, 476, p. 281.

[270] Обсуждение испанских референций в работах Пикассо этого периода см. в: Rosenblum R. Picasso and the Typographic Cubism. P. 66, 267 (fn. 56), а также: Daix 1979, 476.

Правообладателям и читателям!

Произведение защищается авторским правом. Вы можете ознакомиться с легальным фрагментом. Если начало вам понравилось, то можно приобрести легальную полную версию по ссылке на последней странице фрагмента у нашего проверенного и надежного партнера.
Перейти на стр:
Шрифт:
Продолжить читать на другом устройстве:
QR code

Новые книги

Смотреть все
Лун-Лейк
Лун-Лейк
[Проза / Современная проза / Историческая проза / Приключения]
Лун-Лейк Эдгар Лоуренс Доктороу
0
Девочка Смерть
Девочка Смерть
[Любовное фэнтези / Фэнтези]
Она не должна была обладать такой силой. В одно мгновение она была девочка, а уже в следующее - Ангел и Смерть в одном обличье. Оказавшись между двумя противоположностями, она отправляется в
0
Площадь оружия
Площадь оружия
[Научная фантастика / Социальная фантастика / Космическая фантастика]
Новый роман из вселенной «Сороки на виселице», соединяющий в себе светлую грусть произведений Владислава Крапивина, смелую космогонию Нила Стивенсона и романтику галактических странствий Клиффорда
0
Сатум. Король 4
Сатум. Король 4
[Попаданцы / Книги про волшебников / РеалРПГ (RealRPG) / Боевое фэнтези / Самиздат]
Ольг Прот перешел перевалы с отрядом наемников, со своими людьми, с Клеей и Гинсом, на которых у него здесь основной расчет. Получится ли у героя построить новое, более справедливое общество на
0
Мультивселенский Баннер: Гача Абсолюта
Мультивселенский Баннер: Гача Абсолюта
[Фэнтези / Попаданцы / ЛитРПГ (LitRPG) / Юмор]
Что будет, если дать обычному человеку гачу со способностями и артефактами из тысяч вселенных, а затем бросить его в мир, где правят магия, инквизиция и древние боги? Кирилл Воронцов оказывается в
0
Маг Эфира. Вспомнить всё. Книга 3
Маг Эфира. Вспомнить всё. Книга 3
[Боевое фэнтези / Книги про волшебников / Бояръ-Аниме / Попаданцы / Самиздат]
Память. Обрывки. Кто я? Властелин мира или раб? Почему я помню мимолётную жизнь в технологическом мире, в стране под названием Российская Федерация? Но размышлять об этом некогда, ведь я погиб в
1
Лучик света в темном царстве
Лучик света в темном царстве
[Боевик / Ужасы / Военное дело, спецслужбы / Кулинария]
Ванесса Лучезарная является не старшей, но одной из самым сильных сестер. Дива Света. Она способна повлиять на самое главное из бедствий мира Эквилибро, ведь так важно уравновесить Тьму и Свет. Ее
0
Мастер трансмутации. Том 2
Мастер трансмутации. Том 2
[Книги про волшебников / Попаданцы / РеалРПГ (RealRPG) / Самиздат / Боевое фэнтези]
Случались ли с вами странные вещи? Может, встречался некто, отправляющий в другой мир за кругленькую сумму? Мне вот встретился. И именно тогда, когда выбора особо не было. Другой мир ведь лучше
0
Нулевой Отряд 2
Нулевой Отряд 2
[Боевое фэнтези / Городское фэнтези / Книги про волшебников / Попаданцы / Самиздат]
Я привык убивать заражённых Скверной, но впервые мне нужно спасти того, кого я должен был бы уничтожить. Думал, что самое опасное уже произошло. Ошибался. Нулевой отряд предлагает ответы.
0
Второй рейс. Сквозь предательство к любви.
Второй рейс. Сквозь предательство к любви.
[Боевик / Современные любовные романы / Приключения]
— То, что было ночью, Серый, — это просто снятие стресса. Чистая физиология. Ничего личного! — отчеканила Анна. — Как скажешь, дальнобойщица, — усмехнулся бывший спецназовец. — Но компромиссы мы
0
Отдел три
Отдел три
[Детективы / Триллер / Ужасы / Проза]
Умер я глупо. Да. Это говорит человек, который двадцать лет работал с животными. Уж поверьте, я-то видел, как умирают глупо. Один мой клиент, между прочим, кандидат наук, погиб от того, что решил
0
Ошибка дракона. (Не) желанная истинная
Ошибка дракона. (Не) желанная истинная
[Любовные романы / Любовное фэнтези / Проза / Фэнтези]
На отборе невест на моем запястье вспыхнула метка истинной пары.Но лорд дракон объявил всем, что это ошибка, а я – охотница за титулом и ведьма, которая все подстроила.Да вот только отпускать он меня
0

Самые популярные книги

Хорошая, плохая, грешная 3
Хорошая, плохая, грешная 3
[Попаданцы]
У Эвирейл Миардо нет ни единой свободной минутки на грусть и рефлексию! Да и когда? Столько дел, столько дел! Шахту выкопай, лавку открой, артефакты создай, эльфа за попу укуси... Ничего не
12
Последняя Гадина империи
Последняя Гадина империи
[Попаданцы / Бояръ-Аниме / Русское фэнтези / Самиздат]
Пятьсот лет назад я была прославленным зельеваром, матриархом и почтенной основательницей династии. А сегодня очнулась в теле изнеженной барышни на пепелище семейной усадьбы и обнаружила, что весь
10
Те, кто приходит в тишине
Те, кто приходит в тишине
[Альтернативная история / Попаданцы / Самиздат / Боевая фантастика]
Редкий бой бывает похож на предыдущий. Мы учимся. На своих и на чужих ошибках. Стараемся расти над собой. Противник – тоже. Он анализирует наши ошибки, учитывает остроумные решения. То есть
10
Петербургский врач 11
Петербургский врач 11
[Военное дело, спецслужбы / Медицина / Проза / Современная проза]
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника. …Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари.
8
Замок над морем
Замок над морем
[Героическая фантастика / Любовное фэнтези]
Волны перемешивают гальку, жизнь перемешивает людские судьбы. Воины и рабы, дети Ардена и слуги Ириона, все равны перед вечностью. Казалось бы, все решено, расставлены фигуры и начата игра. Но
6
Измена. Я тебя (не) любил
Измена. Я тебя (не) любил
[Современные любовные романы]
— Как тебе… — слышу прерывистый голос подруги, — мой подарок в честь твоего дня рождения?По меньшей мере иду я в верном направлении. Но вот предчувствие не из лучших. Голос Светы перемешивается со
6
Наследник $$$ уровня Х
Наследник $$$ уровня Х
[Попаданцы / Книги про волшебников / Городское фэнтези / Самиздат]
Надо судить человека, прежде чем полюбил его, ибо, полюбив, уже не судят.
4
Тени сумрака
Тени сумрака
[Альтернативная история / Попаданцы / Боевая фантастика / Самиздат]
Один известный драматург сказал: вся жизнь – театр. А у Егора вся жизнь сплошное приключение. Вроде и не собирался ни с кем воевать, даже ссоры не искал, а неожиданно для себя вдруг нарвался на
4
Оружейникъ. 1866
Оружейникъ. 1866
[Попаданцы / Альтернативная история / Самиздат]
Умереть в шестьдесят шесть, заслонив собой молодого стажёра, — достойный финал для оружейника. Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй
4
Ревизор: возвращение в СССР 65
Ревизор: возвращение в СССР 65
[Самиздат / Попаданцы / Альтернативная история]
Продолжение приключений московского аудитора, попавшего из нашего времени в 1971 год. Павел Ивлев буквально завален работой по уши, но его все устраивает. Ведь он видит, как понемножку, но его усилия
4
Без страха и упрёка 7
Без страха и упрёка 7
[Альтернативная история / Попаданцы]
Алексей Штурмин достиг многого, но настоящее восхождение на вершины власти только начинается.
4
Граф поневоле. Книга вторая
Граф поневоле. Книга вторая
[Юмористическая фантастика / Альтернативная история / Попаданцы / Самиздат]
Умереть от пули киллера — обидно. Очнуться в 1827 году — странно. Обнаружить, что я теперь двадцатилетний граф, а моё имение разорено, — перебор. Хотя… Жив, молод, с титулом — уже хорошо. С
4

Самые комментируемые

Замок над морем
Замок над морем
[Героическая фантастика / Любовное фэнтези]
Волны перемешивают гальку, жизнь перемешивает людские судьбы. Воины и рабы, дети Ардена и слуги Ириона, все равны перед вечностью. Казалось бы, все решено, расставлены фигуры и начата игра. Но
6
Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля
Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля
[Любовная фантастика / Самиздат / Попаданцы]
Семь лет унижений, презрения и пустой постели. Герцог Дрейк Ашфорд объявил свою истинную жену бракованной и отправил в ссылку на Ольцег — умирать среди таких же «ненужных». Он думал, что сломал
22
Отбор невест, или Три орешка для темного
Отбор невест, или Три орешка для темного
[Любовная фантастика]
Каждая приличная драконица должна пройти отбор невест, иначе внукам у камина будет нечего рассказать. Так говорила моя маменька, а ей можно верить — за ее спиной аж четыре таких отбора! Так что я
14
Печать Забытой Эпохи
Печать Забытой Эпохи
[Любовная фантастика / Попаданцы]
— Скажи спасибо, что не оставил босой на улице, Верадель. Забирай свои проклятые северные руины и убирайся, — самодовольно бросил мне бывший муж, швырнув на стол бумаги о разводе. Он думал, что
25
Кодекс Магических Зверей XI
Кодекс Магических Зверей XI
[РеалРПГ (RealRPG) / Попаданцы / Городское фэнтези]
Десятки лет спасения жизней и смерть на полу собственной ветеринарной клиники. Только вместо небытия — пробуждение в теле юнца, чья лавка «целителя чудовищ» на грани полного развала. Вот только у
2
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
Хозяйка Тиховодья. Развод на краю болот
[Любовное фэнтези / Попаданцы]
- Двадцать четыре года, Веста. Наследника нет. Подпиши, и получишь Тиховодье. - А где это? - На краю Хляби. Тихо, сыро, никого. Утром я собирала клюкву в Мещёре и шагнула в болотное окно. Очнулась в
13
Шахматистка. Выжить на Арене Смерти
Шахматистка. Выжить на Арене Смерти
[Любовное фэнтези / Попаданцы / Книги про волшебников / Самиздат]
Кто-то попадает в имбовых персов: Избранных, Тёмных властелинов и прочих крутых ребят. А я попала в тело бездарной адептки магической академии. Как она сюда поступила-то, без грамма магии? Неважно,
14
Пулеметчик Федя
Пулеметчик Федя
[Альтернативная история / Юмористическая фантастика / Попаданцы / Самиздат]
Пулеметчик — это не звание, это диагноз. Тридцать пять лет, пулемёт «Печенег», рукавица прилипла к раскалённому кожуху — и здравствуйте: июнь сорок первого, чужие двадцать два года, чужие руки,
10
Диагноз
Диагноз
[Самиздат / Детективная фантастика / Городское фэнтези / Юмористическая фантастика]
Некромантия в нашем мире давно стала такой же частью жизни, как радио, кино, телефоны и аэропланы. Но разве могла я подумать, что однажды приду наниматься на службу к лучшему некроманту столицы! Он —
18
Ведьма и Экзорцист. Второй шанс на жизнь
Ведьма и Экзорцист. Второй шанс на жизнь
[Детективы / Триллер / Любовное фэнтези / Фэнтези]
Приказ ясен: отравить Дерека вель Гранна. Последствия – костёр и пепел. Белладонна уже прошла этот круг, сгорела и получила второй шанс. Теперь она знает, что приказ – лишь верхушка заговора, в
4
Последняя Гадина империи
Последняя Гадина империи
[Попаданцы / Бояръ-Аниме / Русское фэнтези / Самиздат]
Пятьсот лет назад я была прославленным зельеваром, матриархом и почтенной основательницей династии. А сегодня очнулась в теле изнеженной барышни на пепелище семейной усадьбы и обнаружила, что весь
10
Железный характер Кристианы Морли
Железный характер Кристианы Морли
[Любовная фантастика / Попаданцы / Классическое фэнтези]
Удар копытом лошади рушит блестящие перспективы дебютантки. По мнению общества, хромота испортила не только плавную поступь девицы, но и характер! Это ж надо умудриться — вместо монастыря или
38

Прямо сейчас читают

Герцог и попаданка
Герцог и попаданка
[Исторические любовные романы / Историческая проза / Роман / Попаданцы]
Алиса второй год училась на юридическом и мечтала стать адвокатом, а не учить маленьких девочек в викторианской Англии французским глаголам. Да и французского она совсем не знает! Ни слова! Однако,
1
Дракон не указ, или Полуночное свидание
Дракон не указ, или Полуночное свидание
[Любовная фантастика / Юмористическая фантастика]
Раз в году во Дворце Семи Теней наступает ночь, когда гаснут огни, пробуждаются духи, а живым лучше не выходить из комнат до рассвета. Но когда за плечами тридцать семь лет жизненного опыта,
0
Надежда
Надежда
[Попаданцы / Боевая фантастика / Постапокалипсис / Самиздат]
Что объединяет бывшего внешника Ника Рамова, его несостоявшуюся жертву Алису и Кирилла, отрицающего все правила Стикса? Шанс вернуться домой. На пути их ждут старые враги, новые испытания, но главное
0
"Волки". Компиляция. Книги 1-3
[Историческое фэнтези]
Начало II века нашей эры, Римская империя времён Дакийских войн. Дакия уже покорена легионами Траяна, царь Децебал мёртв, но в растерзанных и мрачных землях продолжается скрытая борьба. Помимо
0
Диверсант. Том 4
Диверсант. Том 4
[Альтернативная история / Боевая фантастика / Попаданцы / Самиздат]
Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в
1
Дворянин с понедельника. Часть 1
Дворянин с понедельника. Часть 1
[Альтернативная история / Попаданцы / Исторические приключения / Самиздат]
Россия, 1841 год. Губернский город, где всё решают чин, родство и вовремя сказанная фраза. Расстояние измеряется днями пути, свет заканчивается вместе со сгоревшей свечой, а мнение о человеке
4
Старуха
Старуха
[Исторические любовные романы / Попаданцы]
Я умерла. Или должна была умереть. Выпила яд, чтобы навсегда сбежать из золотой клетки, где муж — мой палач, двор — злой цирк, а моя красота — лишь приманка для сплетен. Но смерть меня отвергла.
2
Опасные и очень опасные соседи
Опасные и очень опасные соседи
[Здоровье / Медицина / Биология]
"Энцефалитные" клещи, как их часто называют – неотъемлемая часть нашей среды, прекрасно приспособившаяся к условиям, в которых они жили, живут и будут существовать независимо от человека. Эти клещи –
0
Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы
Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы
[Современная проза / Контркультура]
НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
0
Черноземье. Сатум
Черноземье. Сатум
[Попаданцы / Книги про волшебников / Самиздат]
Герой начинает формировать свою команду, но теперь делает основную ставку на Клею. Ей придется показать все, что он сам знает и умеет, тот же Храм. И даже провести ее через Храм в новый мир,
1
Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13
Капитан (Часть 1) Назад в СССР. Книга 13
[Альтернативная история / Попаданцы / Самиздат]
Выполнение боевого задания оборвало мою жизнь. Долгая и насыщенная служба офицера спецназа, полная взлетов и падений закончена. Однако судьба распорядилась иначе и дала мне второй шанс. СССР, лето
1
Собачье сердце. Повести
Собачье сердце. Повести
[Старинная литература: прочее / Научная фантастика / Социальная фантастика]
Данное издание сопровождается статьей от научного сотрудника «Музея М.А. Булгакова». В книгу вошли сатирические повести «Дьяволиада», «Роковые яйца» и «Собачье сердце». 20-е годы XX века
0