Работы Келли, созданные по общественному заказу, как отдельная часть его творчества привлекли относительно мало внимания со стороны критиков; обычно их просто приравнивают к другим его работам того же периода. Между тем резкое вторжение активного цвета и продуманной формы в анархическую неопределенность современного общественного пространства, фокусировка визуального внимания посреди инертности и притупленности обыденного ощущения публичной среды превращают памятники Келли в активные, хотя и относительно ненавязчивые силы: пусть на мгновение, только здесь и сейчас, они призваны зафиксировать взгляд на противоречиях, присущих визуальным миазмам нашего повседневного существования. К числу наиболее ярких публичных работ Келли принадлежит его «Хьюстонский триптих» (1986), три бронзовые панели, закрепленные на внешней стене Музея изящных искусств; их мощные формы, чисто абстрактные, но шутливо отсылающие к серии Матисса «Спины» из коллекции музея, подчеркнуты игрой теней от окружающей среды[195]. В 1987 году на двух площадях в Барселоне были установлены два его крупномасштабных тотема (высота одного из которых 15 метров): скульптура на Плаза Генерал Мурагас, также многосоставная, но свободно стоящая, и скульптура в парке Круэта дел Коль. Эти скульптуры, выполняющие общественную функцию по реконструкции и объединению публичных пространств города, в то же время могут рассматриваться как лаконичный оммаж Антонио Гауди, чьими мозаичными работами из кусочков плитки и бурной архитектурной фантазией восхищался Келли и с произведениями которого его строгие тотемы из нержавеющей стали образуют такой разительный контраст[196]. И, пожалуй, самым пронзительным и сдержанным из всех является двухчастный «Мемориал», созданный им для Музея Холокоста в Вашингтоне, округ Колумбия, в 1993 году. В «Мемориале» расширяющаяся белая кривая из стеклопластика обращена к триптиху из белых деревянных панелей; легкость и нематериальность первой служит откликом на физическую непреклонность триптиха, белизна обеих частей указывает на утрату и память: навечно чистая страница истории, которую не заполнит никакая трансцендентность и не заслонит собой никакое, даже самое великодушное, крыло.
Два особенно интересных общественных проекта Келли только сейчас обретают форму: первый из них, двухчастная работа «Красное и черное», недавно была установлена в ошеломительно сложном здании Токийского международного форума, «огромном театрально-выставочном комплексе в Токио», спроектированном архитектором Рафаэлем Виньоли[197]. Две панели размером 3 × 6 метров из окрашенного алюминия, размещенные одна над другой на лестничной площадке перед входом в один из четырех театров Форума, создают модуль человеческого масштаба и эмоциональной концентрации в огромном, многофункциональном, многоуровневом, визуально и психологически неохватном городском пространстве[198].
Наконец, одним из самых амбициозных общественных проектов Келли стала серия панно, созданных им в сотрудничестве с Генри Коббом, архитектором нового здания федерального суда Бостона. Этот проект включает в себя девять панелей в главной центральной ротонде, дополненных двенадцатью панелями, все из окрашенного алюминия, на двух торцевых стенах. В центре ротонды Келли поместил ненавязчивый, но стратегически значимый черный прямоугольник: черный цвет означает в нашей культуре отрицание, и Келли однажды полушутя пояснил одному из уважаемых судей, вовлеченных в проект, что черный цвет напоминает о внешнем облике судей. У меня, однако, есть другая интерпретация черной панели в самом сердце здания суда: «По-настоящему важно то, что преступник находится в самом сердце закона, — сказал однажды Андре Бретон. — Очевидно же: закон не мог бы существовать без преступника»[199]. Возможно, черная панель Келли существует для того, чтобы напоминать нам, просто находясь там, где она есть, о противоречиях, которые лежат не только в основе наших визуальных представлений, но и, по аналогии, также в наших институциональных практиках и их теоретическом обосновании. Как обычно, такая интерпретация не «встроена» в произведение: требуются усилия или свободные ассоциации с нашей стороны, чтобы позволить ей войти в наше первоначальное восприятие визуальной вещи самой по себе.
Глава 15. Преступление реализма и закон абстракции{42}
Возможно, полярность «реалист — антиреалист» — это просто подкатегория еще более широкого определения самого опыта. Со времен античности чистые сущности считались выше материальных воплощений, а Idea благороднее ее конкретных проявлений в земном опыте.
Часть первая
Вопрос о ценности реализма остается одним из основных вопросов, стоящих перед искусством. Естественно, ценность самого искусства имеет определенный теоретический приоритет. Но если мы вообще принимаем искусство, то проблему реализма следует рассматривать в контексте его извечного антагонизма по отношению к антиреализму, будь то идеализм, символизм или абстрактное искусство.
Реализм как исторический феномен, Реализм с большой буквы «р», доминировал в искусстве и литературе Запада с середины XIX века до 1880-х годов и теперь стал частью прошлого. Но реализмы существовали еще до того, как появился Реализм. В различных обличьях и метаморфозах — натурализм, социалистический реализм, магический реализм, новая вещественность, отчасти даже сюрреализм и всевозможные новые реализмы наших дней — реализм выжил, возрождаемый и переизобретаемый вплоть до настоящего момента. Разумеется, реализм представляет собой модус художественного дискурса, стиль в самом широком смысле этого слова, а не «открытие» уже существующих объектов или простой «перевод» готовой реальности в искусство, как хотелось бы думать его врагам. Как и другие художники, реалисты должны создавать стилевой язык, соответствующий их задачам; они могут принимать или отвергать предшествующие нереалистические или антиреалистические стили; часто их работы модифицируют или адаптируют эти стили. Однако в целом реализм подразумевает систему ценностей, предполагающую тщательное изучение деталей, вкус к обыденному опыту, связанному с определенным временем, местом и социальным контекстом, и художественный язык, который убедительно передает ощущение конкретности. Реализм — это не просто сознательная виртуозность исполнения или пассивная верность зеркального отражения, сколь бы важными ингредиентами реалистических произведений они ни казались.
Доминантной образной структурой реализма служит метонимия — связь элементов по смежности, в противоположность доминированию метафоры в символистских или романтических произведениях. В то время как нереалист работает скорее путем дистилляции и исключения, реалистический подход подразумевает обогащение и включение. Реализм всегда подвергался критике со стороны его противников за отсутствие избирательности, за неспособность выделить из случайной полноты опыта обобщенную гармонию пластических отношений, как будто это недостаток, а не самая суть реалистической стратегии. «Нерелевантные» отвлекающие элементы, характерные для реалистического стиля, не являются наивными ошибками в суждении, а лежат в основе метонимической образности, выступают гарантами реалистической достоверности. Нерелевантность — главная черта упрямой наличности вещей, как они есть и какими мы их воспринимаем.
В реалистических произведениях детали часто функционируют синекдохически, заменяют целое частью — вовсе не потому, что они имеют некое «существенное» отношение к большему целому, а просто потому, что они составляют часть этого целого в мире вещей, каковы они есть. Роман Якобсон в своей короткой, но наводящей на размышления статье «Метафорический и метонимический полюсы» отмечал: «Следуя по пути, предопределяемому отношением смежности, автор — сторонник реалистического направления метонимически отклоняется от фабулы к обстановке, а от персонажей — к пространственно-временному фону. Он увлекается синекдохическими деталями. В сцене самоубийства Анны Карениной художественное внимание Толстого сосредоточено на красном мешочке героини»[200]. Намеренное внимание, уделенное обуви Пьера-Жозефа Прудона в известном портрете философа работы Гюстава Курбе, брошенный корсет в «Интерьере» (1868–1869) Эдгара Дега, старательно очерченные двойные или тройные тени в «Алтаре Мероде» (ок. 1427–1432) Флемальского мастера или в обнаженных Филиппа Перлстайна, скрупулезно изображенная текстура палисандровой мебели в «Пробудившемся стыде» (1853) Уильяма Холмана Ханта, по отдельности прорисованные волоски щетины у «Человека в красном тюрбане» (1433) Яна ван Эйка или на портретах Чака Клоуза — сколь бы разными они ни были, все эти детали лежат в самом сердце реалистического проекта. Они далеки от неправильного понимания эстетических приоритетов, которое приписывает им антиреалистическая критика.
Некоторые критики, в частности Эрих Ауэрбах в своем «Мимесисе», исследовании реализма в литературе, предпочитают рассматривать реализм как эволюционное направление. Но в случае изобразительного искусства его также можно рассматривать как один из полюсов давней оппозиции, на противоположной стороне которой обычно помещают своего рода идеализм. За некоторыми примечательными исключениями, реалистическое искусство традиционно считается уступающим более идеализированным формам искусства. Задаться вопросом, почему реалистическое искусство по-прежнему ставится на более низкую ступень по сравнению с нереалистическим, означает поднять вопросы гораздо более общего характера: следует ли считать совокупность более ценной, чем частность? Постоянное лучше временного? Превосходит ли обобщенное детализированное? Или с недавних пор: почему плоское лучше, чем трехмерное? Почему верность природе материала важнее верности природе или опыту? Почему требования медиума более насущны, чем требования визуальной точности? Чем чистота лучше разнородности? Все эти вопросы мы и рассмотрим далее.
Хотя реализм, возможно, вечное явление, было бы лучше говорить о «реализмах», а не о каком-то одном унитарном «реализме». Под эту общую категорию подпадают стилистические варианты широкого диапазона и разнообразия. Было бы полезно думать о реализме как о стране на карте, окруженной другими странами, причем границы между нею и ими подчас размываются. Одной из таких пограничных территорий может быть примитивистское, народное или наивное искусство; другой — сюрреализм; еще одной — кубистский коллаж и papier collé{43}, где реальность широко вводится в нереальное, в мир картины. При этом в разных контекстах значение реализма может быть разным. Во Франции середины XIX века реализм мог ассоциироваться с прогрессивными, даже радикальными социальными и эстетическими течениями. По отношению к авангардным движениям начала XX века он мог занимать более консервативную позицию. В XIV и XV веках — мирно сосуществовать или чередоваться с более идеализированными или традиционными стилями. Ведь одним из требований традиционных систем литературного и художественного этикета было то, что низшие классы и более грубые, тривиальные события должны изображаться «реалистично», тогда как более возвышенные и идеализированные стили были зарезервированы за благородными персонажами.
Антагонизм между реализмом и антиреализмом приобретает важные теоретические измерения только в контексте более масштабных социально-эстетических конфликтов, например в эпоху Возрождения, когда художники хотели отличить свои творения от изделий простых ремесленников, или в конце XIX века, когда передовые художники хотели дистанцироваться от банального натурализма официального искусства как мученики-пророки высшей истины, более чистой реальности за пределами простого чувственного восприятия.
Хотя Курбе, Эмиль Золя и другие сторонники реализма 1860–1870-х годов работали в противоположном направлении, они рассматривали отказ от ухищрений бессодержательной чистоты как часть более широкой борьбы за научную истину, прогресс и социальную справедливость. Это не сводит художественные явления к надстройкам «основополагающей» социальной причинности, а скорее означает понимание стилистических и социальных явлений как интегрированных и взаимозависимых.
Что касается модернизма, то мы можем считать, что абстракция — это закон, а реализм — преступник. Абстрактное искусство нашего столетия и антиреализм в целом очищают искусство от его грубых примесей, его дешевой доступности, его общей склонности к тому, что Розалинд Краусс назвала «документальным» подходом. Закон модернизма (использование характерных методов дисциплины для критики самой дисциплины; по Клементу Гринбергу, акцент на «неизбежной плоскостности основы» в живописи) немыслим без преступника — реализма и его соучастников — репрезентативности и скульптурности.
В своей программной статье «Модернистская живопись» Гринберг неоднократно подчеркивает внутренний антагонизм между модернистскими попытками очистить живопись и реалистической нечистотой[201]. Если модернизм использовал искусство для привлечения внимания к искусству, что, по-видимому, хорошо, то «реалистичное, иллюзионистское искусство маскировало свой медиум, скрывая искусство посредством искусства», что, очевидно, плохо[202]. «Если у старых мастеров зритель стремится увидеть, что изображено, прежде чем рассмотреть изображение как картину, то в модернистской живописи зритель сначала видит картину. Это, безусловно, лучший способ воспринимать любую картину, будь то старых мастеров или модернистов, но модернизм навязывает его в качестве единственного и необходимого, и его успех в этом деле является успехом самокритики»[203].
В противоположность энтузиазму реализма, направленному на преодоление ограничений искусства, модернизм во имя научной последовательности требует ограничений: «То, что визуальное искусство должно ограничиваться исключительно тем, что дано в визуальном опыте, не ссылаясь ни на что, данное в других порядках опыта, есть представление, единственное теоретическое оправдание которого заключается в научной последовательности»[204]. Интересно, что Золя, как и многие теоретики-реалисты XIX века, апеллировал к научному методу (который и сам по себе имел в то время совершенно другие импликации) совершенно иначе — чтобы обосновать слом конвенциональных барьеров, разделяющих искусство и жизнь, ради включения «других порядков опыта».
Центральную роль во всей антиреалистической направленности модернизма играет представление о том, что плоская поверхность холста предъявляет к художнику своего рода абсолютные требования — более того, что миссия модернизма заключается в стремлении к самоопределению живописи через плоскостность. Это, конечно, редукционистский миф, который едва ли подтверждается беспристрастным исследованием новаторской живописи последнего столетия. Как и многие страстно поддерживаемые мифы, он оказался чрезвычайно плодотворным: он породил новые мифы и фактически создал целую идеологию, которая, в свою очередь, оказала серьезное влияние на эволюцию самой живописи. То, что эта мифология нацелена конкретно на высокое или «чистое» искусство живописи, а не на остальные визуальные художественные формы, ясно следует из того, что к кино применяется другой подход.
Если самоопределение медиума требует от живописи плоскостности и исключает репрезентацию как «нечистую», можно было бы предположить, что те же требования действительны и для фильма, который, в конце концов, представляет собой серию плоских изображений, проецируемых на плоскую поверхность, и даже теснее связан с абстракцией или антиреализмом, поскольку он разделяет с музыкой — самым абстрактным из всех искусств — качество временно́й прогрессии, а кроме того, состоит из проецируемого света, несомненно самого «дематериализованного» медиума. С этой точки зрения фильм представляет собой не что иное, как последовательность плоских абстрактных световых изображений, неповествовательных и нерепрезентативных; действительно, некоторые режиссеры и видеохудожники приводят веские аргументы в пользу такой позиции.
Тем не менее многим из тех, кто придерживается модернистской позиции в отношении живописи, удается найти другое обоснование или разумное объяснение в пользу повествовательной, репрезентативной, репортажной или документальной — короче говоря, реалистической киноэстетики, якобы на основании неумолимых требований, предъявляемых данным медиумом. Однако можно предположить, что за этим двойным стандартом по отношению к кино и к живописи стоят и другие причины, помимо чисто эстетических. Кино, возникшее существенно позже других видов искусства, было плебейским по своему происхождению и своей направленности, универсальным и популярным, а не эксклюзивным и сложным. В силу своего социального контекста кино по сути своей — нечистый медиум; к нему неприменимы те же высокие стандарты чистоты и самоопределения, что и к элитарной сфере живописи. Его можно сравнить с выходцем из трущоб, для которого установлены менее строгие стандарты поведения, чем для аристократа. Часто возникает подозрение, что критики-модернисты забредают в «трущобы» менее строгой сферы кино, чтобы отдохнуть от вечной возвышенной чистоты, которой они требуют от других визуальных искусств.
Модернистский взгляд на современную живопись как на телеологическое продвижение в сторону всё более и более строгого понимания чистоты исключает значительную часть самого́ современного искусства, не только новую вещественность или новый реализм, но и многое из дадаизма и сюрреализма и даже большую часть работ такого модернистского героя, как Пикассо, после его отказа от строгого кубизма. С конца 1920-х годов Пикассо связан с лагерем враждебной нечистоты. Гринберг говорит о Пикассо: «В 1927 году мастерство исполнения и решительность начинают давать сбои…»[205] Действительно, с конца 1920-х годов искусство Пикассо никогда не было «чистым» в модернистском смысле. Не будучи реалистическим, оно тем не менее неразрывно связано с глубоко личным переживанием реальности, а также с потребностью и желанием художника ухватить, освоить и спроецировать эту эмпирическую реальность посредством произведения искусства. Вполне определенные подробности интимной жизни Пикассо — новая любовница, неприятности с его нынешней спутницей, предвкушение новой страсти — создают разрывы универсума в целом, воплощенные в формальной структуре его искусства[206].
Чтобы отпраздновать новое сексуальное завоевание, художник вынужден изобретать новые языки и новую иконографию, в которых алхимические символы смешиваются с античными божествами, купальни приобретают значение первобытных святилищ, а женские ягодицы сливаются с небесными сферами. Как и в эпоху Возрождения, человек, микрокосм, и универсум, макрокосм, рассматриваются как неразрывно связанные. Все действия внутри одного дублируются и отражаются в другом, с той разницей, что в случае Пикассо микрокосм — это не «человек» в общем смысле, а конкретно Пикассо с его индивидуальной сексуальностью, а универсум — это новое созвездие, порожденное его разумом и желанием. Можно сказать, что именно стремление к «другим порядкам опыта» — этот фатальный недостаток, согласно модернистской критической теории, — и служит в данном случае признаком великого художника-новатора. Он может отвергать или трансформировать те самые конвенции, которые помогал создавать, рассматривая их не как не подлежащие обсуждению требования «художественной воли», а как барьеры, которые необходимо преодолеть тому, кто хочет достичь новых и более насущных реальностей, в то время как таланты второго уровня доводят его открытия до их «логических» выводов. Как раз стремление к «другим порядкам опыта», особенно к тем, которые считаются обыденными и приземленными, делает реализм враждебным столь многим теоретикам искусства, начиная с Античности и Ренессанса и заканчивая нашими днями.
В каком-то смысле антиреалистическая точка зрения была имплицитно встроена в те самые ценности, которые породили теорию искусства как таковую. Попытка создать теорию искусства, отличить модальность эстетики от модальности повседневного опыта, придала идеальный, возвышенный статус одному ряду объектов и опыта в противоположность другому.
Обычно искусство наделяется статусом, поскольку оно отделено от самой жизни и превосходит ее. Реализм с его приземленной привязанностью к здесь и сейчас, к конкретным деталям, ко всему преходящему, изменчивому и бесформенному, с его тенденцией превращать поверхность и медиум в симулякр самой жизни, долгое время был вилланом — в первоначальном смысле этого термина{44}.
Возможно, полярность реализма и антиреализма — это просто подкатегория еще более широкого определения самого опыта. Со времен Античности чистые сущности считались выше материальных воплощений, а Idea — благороднее ее конкретных проявлений в земном опыте. Платоновский идеал — это красота, освобожденная от мирского шлака, бесстрастное созерцание того, что сущностно и свободно от случайностей. Это различие, усиленное и доведенное до абсолюта в неоплатонических интерпретациях платоновского учения, подчиняло материю духу, субстанцию — форме.
Подобная шкала ценностей господствовала во французской мысли эпохи Возрождения и XVII века. Французский словарь попытался очистить язык от всех плебейских, практических и технических терминов; Рене Декарт постулировал два различных модуса опыта: первичные и вторичные качества. Первые — абстрактные, качественные, умопостигаемые, постоянные и высшие; вторые — эфемерные и явно низшие, даже обманчивые — конкретные образы, запахи и звуки, доступные чувствам. Еще позже Иммануил Кант и Георг Гегель решительно поддержали идеалистическую, антиреалистическую позицию в искусстве.
Ни один из этих способов разделения и оценки опыта не может быть сведен к упрощенной системе социальных причин и эстетических различий между «аристократическими» модусами опыта с одной стороны и «плебейскими» — с другой. Но можно тем не менее утверждать, что ценности, относимые к идеальной стороне дихотомии, в основном ассоциировались с более благородными или более высокими слоями общества, а их противоположности — с низшими эшелонами. Казалось очевидным, что те, кто груб в манерах и одежде, кому приходится работать руками и нюхать навоз, вряд ли испытывают интерес к абстрактным рассуждениям и возвышенным чувствам. Живя собственными ощущениями и утилитарным расчетом, низшие классы должны были быть естественным образом привязаны к конкретному; их умы — такие, какие они есть, — вряд ли могли быть свободны от грубой реальности повседневных забот. Соответственно, едва ли можно было ожидать от тех, кто беден или низок по своему социальному положению, отклика на более универсальные манифестации красоты.
В прошлом такое отношение обычно выражалось в ролях, которые эти персонажи из низших классов исполняли в искусстве, и в том, как их трактовали или изображали. Согласно глубокому анализу эволюции литературного реализма в «Мимесисе» Эрика Ауэрбаха, только короли, аристократы или герои могли быть героями трагедии или эпоса[207]. Сами термины «низменный», «неблагородный», «низкий» подразумевают не только социальную неполноценность, но и моральное осуждение. Пережитки этих социальных детерминант всё еще сохраняются в современной литературной терминологии: слово «villain», которое сегодня означает просто «человека, совершившего злодеяние или способного на него, негодяя», то есть антагониста героя, без привязки к социальному классу, первоначально обозначало «феодально зависимого крестьянина, арендующего землю за отработочные повинности», что служило ясным указанием на социальную неполноценность. Хотя главные герои классического искусства могли быть злыми, жестокими или иным образом морально несовершенными, они никогда не должны были казаться уродливыми, мелочными или нелепыми. Они также не могли быть виновны в неправильных манерах или поведении; всё это отводилось представителям низшего класса — персонажам низкой комедии или фарса.
Таким образом, то, что мы могли бы условно назвать реализмом, — прозаически описанные персонажи в конкретных повседневных ситуациях, с социальным контекстом, часто обозначенным одеждой и обстановкой, — изначально предназначалось для изображений низших слоев человечества. Связь реализма с низшими классами была частью реалистической программы, провозглашенной в середине XIX века такими его представителями, как Курбе, Шанфлери, Золя и Теофиль Торе. Реализм с большой буквы «р» реабилитировал репрезентацию классов и форм опыта низшего порядка посредством стиля, который эволюционировал вместе с требованием большей социально-политической демократии. То факт, что возвышение крестьян, рабочих и мелкой буржуазии совпало с зарождением самосознающего реалистического движения в контексте Революции 1848 года, не было простым совпадением.
В середине XIX века мысль о том, что обыденный опыт как таковой может служить предметом серьезного искусства, всё еще была довольно революционной. Ее более идеалистически настроенные антагонисты встретили вызов реалистов во всеоружии: «Как жаль, что в 1851 году приходится демонстрировать самые элементарные принципы искусства, повторять, что искусство не является неизбирательным воспроизведением первого попавшегося объекта, а представляет собой утонченный выбор ума, отточенного обучением, и что его миссия состоит в том, чтобы <…> постоянно возвышать нас над нашей слабой и несчастной натурой», — заявил критик Revue des deux mondes в 1851 году по поводу возмущения показанными в Салоне картинами Курбе «Дробильщики камней» (1849) и «Похороны в Орнане» (1849–1850).
[195] Ellsworth Kelly: A Retrospective / ed. Diane Waldman. New York: Guggenheim Museum, 1996. P. 36.
[196] В то же время мне приходит в голову и другая, менее серьезная, «испанская» ассоциация в связи с двумя скульптурами Келли на Плаза Генерал Мурагас в Барселоне, одна из которых представляет собой вытянутую вертикаль основного элемента из нержавеющей стали (15 на 2,2 на 0,17 м), а ее спутник по контрасту к ней — приземистый, клинообразный, стойкий к атмосферным воздействиям: Дон Кихот и Санчо Панса!
[197] Dixon J. M. Urban Showplace // Progressive Architecture. Vol. 76. September 1995. P. 68.
[198] В контексте обсуждения публичных работ Келли, возможно, уместно упомянуть работу, которая, хотя и создавалась по частному заказу (и в настоящее время ее реализация точно приостановлена), многосложна и включает в себя архитектурное окружение — разработанный до стадии макетов проект часовни, заказанный Келли частным клиентом. Проект предполагает камерные размеры и полностью спроектирован и выполнен самим Келли. Часовня представляет собой урезанную и концентрированную версию Капеллы Матисса в Вансе с простыми белыми стенами; крестный путь символизирует здесь серия одинаковых прямоугольников с черно-белыми наложениями (которые тем не менее без лишней повествовательной суеты выполняют свою иконографическую задачу); несколько витражных окон выполнены в самых ярких цветах Келли. Главная «роза», источником вдохновения для которой послужила роза собора в Шартре, представляет собой размещенные по кругу под углом друг к другу стеклянные панели, которые создают головокружительно динамичное взаимодействие прозрачного, наполненного цветом освещения. [Часовня по чертежам и эскизам Келли была построена на территории художественного музея Блантона, в кампусе Техасского университета в Остине, в 2018 году, после смерти художника. — Примеч. пер.]
[199] Цит. по: Nochlin L. The Realist Criminal and the Abstract Law // Art in America. September — October 1973. P. 54. См. с. 207 наст. изд.
[200] Якобсон Р. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений / пер. с англ. Н. Перцова // ред. Н. Арутюнова. Теория метафоры. М.: Прогресс, 1990. С. 127.
[201] Greenberg C. Modernist Painting [1965] // ed. Gregory Battcock. The New Art. New York: EP Dutton & Co, 1966. Критику позиции Гринберга и противоположную точку зрения см.: Steinberg L. Reflections on the State of Criticism // Artforum. Vol. 10. No. 7. March 1972. P. 37–49 and passim.
[202] Greenberg C. Modernist Painting. P. 102. Цит. по: Стайнберг Л. Другие критерии. Лицом к лицу с искусством XX века / пер. О. Гавриковой. М.: Ад Маргинем Пресс; Музей современного искусства «Гараж», 2021. С. 106.
[203] Ibid. P. 103–104. Цит. по: Стайнберг Л. Другие критерии. С. 107.
[204] Ibid. P. 107. Стайнберг указал на связь между этим модернистским представлением об искусстве как о «решении внутренних проблем» и «корпоративной моделью художественной эволюции», видя в этой аналогии сходство скорее с американскими техническими корпорациями, чем с наукой как таковой. См.: Steinberg L. Reflections on the State of Criticism. P. 43.
[205] Greenberg C. Picasso at Seventy-Five [1957] // C. Greenberg. Art and Culture. Boston: Beacon Press, 1961. P. 59.
[206] Новый свет на взаимосвязь между событиями личной жизни и формальными нововведениями в творчестве Пикассо проливают многочисленные публикации Стайнберга, а также Лидии Гасман из Колледжа Вассара.
[207] Auerbach E. Mimesis [1946] / trans. Williard Trask. Princeton: Princeton University Press, 1953.