63 Шартрский собор. Левый портал северного трансепта. 1145–1160
64 Гуго ван дер Гус. Алтарь Портинари (Поклонение пастухов). 1475–1478. Холст, масло. 244 × 305 см
Именно сочетание конкретности и непосредственности придает необыкновенную живость пастухам в «Алтаре Портинари» (1475–1478) Гуго ван дер Гуса (рис. 64). Несмотря на пространственную, скульптурную и осязательную достоверность произведения, различия в социально-духовном статусе по-прежнему поддерживаются с помощью степени конкретности, и с наибольшим реализмом изображены пастухи. Старший из троих преклонил колени, в благоговении сложив руки; второй широко раскрывает ладони в жесте защиты и восхищения; третий, низколобый, курносый, с кривыми зубами, с приоткрытым в изумлении некрасивым ртом, растрепанными ветром волосами, глубоко запавшими от спешки и рвения глазами и соломенной шляпой, благоговейно прижатой к сердцу скрюченными руками, — само воплощение крестьянской неуклюжести. Направленность реакции пастухов поддержана правдивостью их атрибутов и тем удивительно гибким формальным языком, который придает им убедительную громоздкость и монументальность, но позволяет отличить фактуру седеющей бороды старика от напоминающего кукурузные рыльца клочка волос на подбородке его младшего собрата. Важнейшие барьеры, отделяющие их от идеализированных, аристократичных ангелов, преклонивших колени внизу, тонко, но красноречиво усилены перекличками поз и жестов, как бы подчеркивающими их равенство в качестве почитателей младенца Христа и абсолютную разницу между ними во всех остальных отношениях.
Ту же функцию пастухи выполняют и в других произведениях ван дер Гуса: размещенные на дальнем плане берлинского «Поклонения волхвов (Алтарь Монфорте)» (ок. 1470), они создают разительный контраст не столько с главным событием на переднем плане, сколько с двумя элегантными молодыми пажами на среднем.
Возможно, самые необычные из всех их импульсивных жестов и поз демонстрируют пастухи в берлинском «Поклонении пастухов» (ок. 1477–1478), бросающиеся вперед в знак преклонения, — чулки сползли, рты приоткрыты. Здесь мы находимся на границе между реализмом и чем-то большим: элементы реализма электрически заряжены, а переживания приближены к театральным. Два пророка, подобно рассказчикам в пьесах Бертольта Брехта, раздвигают занавеси на переднем плане, дистанцируя нас и указывая на многозначительный статус события, столь живо изображенного позади них. Зловещий сноп пшеницы — отсылка к последней жертве Христа — лежит у порога тайны. И, устанавливая прямой контакт с нами, зрителями, эти пророки связывают между собой динамичную непосредственность и сновидческое оцепенение, описательный реализм и риторику сверхъестественного — учреждают более приемлемый промежуточный пункт между сферой захваченного своим вымыслом художника и обыденным опытом зрителя.
Как и в самых напряженных работах ван дер Гуса, в офорте Рембрандта «Явление ангела пастухам» (1634), в котором эффекты света и движения стирают конкретные детали, именно непосредственность виде́ния составляет суть события. Мир ангела, воронкообразная спираль, окруженная путти, закручивается вверх в сторону чистого сияния, отделенного от многочисленных черно-серых овец, коров и неведомой экзотической листвы. Можно утверждать, что голландский реализм XVII века избегает дихотомии сакрального и обыденного, так прочно вплетая одно в другое, что до недавнего времени малые голландцы считались чисто объективными регистраторами пережитого опыта.
В самых успешных жанровых картинах XVII века банальный факт и трансцендентное значение сплетаются воедино настолько органично, что требуется определенная детективная работа, чтобы отделить одно от другого. В случае не самой удачной картины со сценой пира Давида Тенирса, которая включает в свой обширный репертуар аллегорию «пяти чувств» и предупреждение о тщете всех земных удовольствий, обычно возникает вопрос, что же делает посреди всего этого веселья обезьяна и почему она погружена в раздумья прямо под изображением распятия. В величайших произведениях, таких как «Женщина, держащая весы» Вермеера (ок. 1664), тема vanitas{45} соединяется с конкретностью жанровой сцены так же ненавязчиво, как и сам дневной свет[235].
В «Благовещении пастухам» сакральное противопоставляется мирскому. Более подходящим примером голландского реалистического подхода XVII века к теме Рождества служит «Праздник святого Николая» (1665–1668) Яна Стена, погруженный в чисто мирскую среду представителей среднего класса, представленную с огромной метонимической достоверностью. Реализм здесь всепроникающий — в нем суть события, — однако и здесь он переплетается с аурой морального суждения и отсылкам к теме vanitas. Злые наказываются, а добродетельные вознаграждаются в контексте приземленного жанра. Сакральный смысл, если он вообще имеется, воплощен в сцене в виде фигурки святого, которую сжимает в руках маленькая девочка в центре композиции. Функция социального разделения, присущая реалистическому модусу, отброшена (поскольку здесь, по сути, не существует классов, которые нужно было бы различать) в пользу стиля, в котором моральные импликации поддерживаются самой обыденностью мизансцены.
Как лидер реалистического направления, Курбе отвергал все метафизические намеки, заявляя, что никогда не смог бы нарисовать ангела, потому что никогда его не видел. Вероятно, по той же причине он отвергал и моральную аллегорию, хотя в «Мастерской художника» (1854–1855) изложил собственные взгляды и устремления в новаторской форме «реальной аллегории». Великие реалистические произведения Курбе характеризует непосредственный социальный контекст и богатая деталями манера. Для тех реалистов XIX века, кто был глубоко озабочен проблемой передачи моральных ценностей либо обращался к традиционным или «модернизированным» религиозным сюжетам, реалистическая достоверность, далекая от того, чтобы быть признаком низкого социального статуса, становится гарантом трансцендентной истины. Как недавно отметил Джон Дункан Макмиллан по поводу «Наемного пастуха» (1852) Холмана Ханта, научная точность в передаче света и цвета и глубокая моральная цель в глазах этого художника полностью совпадают: «Для него научная истина и Божья истина — одно и то же». А возвращаясь к теме, которую мы рассматривали выше, к этому можно добавить, что духовный смысл с необходимостью воплощается в социально скромном царстве пастухов и овец[236].
65 Роберт Бектл. Рождество в Гилрое. 1971. Холст, масло. 122 × 175 см
Если художник-реалист XIX века обращается к сцене из христианской истории, это вполне может оказаться относительно новая, подчеркнуто «повседневная» сцена из жизни Христа, подобная той, которую придумал Джон Эверетт Милле в картине «Христос в родительском доме» (1849–1850). Здесь правда духовного смысла гарантируется аутентичностью скромной обстановки — настоящей плотницкой мастерской на Оксфорд-стрит. На значимость жертвы Христа указывает точность деталей: плотницкие инструменты, деревянная стружка, типажи (изнуренный трудом Иосиф, стареющая Мария), овцы, написанные с живой — или, вернее, с мертвой — натуры, поскольку из-за отсутствия стад в радиусе нескольких миль от Гауэр-стрит Милле был вынужден воспользоваться двумя овечьими головами с шерстью, купленными у мясника по соседству[237]. Изобразив Христа в скромной плотницкой мастерской и саму эту мастерскую с такими подробностями, Милле надеялся донести смысл Его жизни до современной английской аудитории середины XIX века.
Фриц фон Уде, более сентиментальный реалист XIX века, в триптихе «Святая ночь» (1888) переводит традиционную тему «Поклонения пастухов» на язык крестьянского натурализма в духе Жана-Франсуа Милле. Ни коренастая крестьянка Мэри, ни босоногие деревенские дети с крылышками, прикрепленными к их белым платьицам, ничем не отличаются от местных пастухов, которые пришли поклониться младенцу в самый обыкновенный хлев. Демонстративно брошенный деревянный башмак кажется не столько традиционным символом, отсылающим к святому месту, как деревянные сабо на «Портрете четы Арнольфини», сколько элементом «несущественной» реалистической метонимии, гарантом аутентичной крестьянской обстановки[238].
В двух современных реалистических произведениях, «Рождество в Гилрое» (1971) Роберта Бектла и «Рождественская елка в гостиной в Левиттауне, Лонг-Айленд» (1962) Дианы Арбус, Рождество существует — если вообще существует — как ироническое напоминание о мирских делах (рис. 65). В обоих случаях выбранный фрагмент современной реальности функционирует как синекдоха для более широкого, но не менее банального целого. При этом ни одна из работ не является символической ни в каком смысле, каждая просто документирует холодный, бесспорный фрагмент более широкой реальности. И в обоих случаях богатство «несущественных» деталей составляет самую суть стиля. Можно даже сказать, что образы стали не чем иным, как случайными отношениями, существующими между элементами. По сути, образы держатся вместе только благодаря чистой случайности.
Мы рассмотрели реалистическую теорию и практику в контексте идеалистической, антиреалистической критики и попытались охарактеризовать реалистические способы выражения и меняющуюся природу реалистических стилей и намерений на протяжении всей истории. Несмотря на определенные узнаваемые характеристики, реализм демонстрирует замечательную гибкость и широкий диапазон, возрождаясь к новой жизни, подобно птице Феникс, как раз тогда, когда противники объявляют его мертвым. Очевидно, что сегодняшний реализм — это не то же самое, что реализм прошлого. Осуждать современный реализм как возрождающийся академизм или тривиальное отклонение от мейнстрима — модернизма — значит фальсифицировать доказательства и препятствовать справедливой оценке его фактического качества.
Историзация предпосылок, которыми обусловлены наши самые заветные убеждения, — продолжающееся явление, особенно в искусстве, где, в отличие от сфер политики и экономики, трудно найти веские основания, чтобы оправдать принятую в настоящее время практику предпочтения какой-то одной позиции и исключения всех прочих. Интерпретировать определенные стили или точки зрения как неизбежные выражения определенных взглядов на мир, видеть руку судьбы, требования художественной воли или внутренней согласованности произведения в любой данной форме художественного выражения — значит, увы, неправильно понимать, сверхинтерпретировать и чрезмерно упрощать бесконечно более открытый, сложный и непредсказуемый процесс истории. Многие предсказания и манифестации самых убедительных пророков и сторонников новых стилей, как правило, самореализуются. Это не результат какого-то группового заговора, а скорее, особенно в последние годы, результат естественного взаимодействия теоретических и творческих усилий, борющихся за существование и затем добивающихся господства в определенные моменты истории.
Но в триумфе того или иного стиля или группы нет ничего «неизбежного» в том смысле, в каком, скажем, неизбежна смерть. Не существует и единого стиля, который бы полностью отражал дух эпохи — что бы под этим ни подразумевалось, — исключая другие возможности, как не существует и единственно «правильного» направления, обусловленного тем или иным художественным медиумом. Такая интерпретация истории искусства представляет собой пример неуместной интенциональности: понимание конкретных решений, потребностей, желаний и изобретений отдельных людей или групп как предопределенных проявлений исторической воли. Некоторые представители определенных художественных течений ставят себя фактически «вне истории», полагая, что достигли своего рода платоновского или кантианского абсолюта художественного выражения, уникального по чистоте и неподвластного времени в своей вечной ценности, которому в конечном счете должны уступить место все прочие формы выражения. Попытка поместить искусство вне истории, провозгласив, пусть даже для небольшой его части, абсолютные, неизменные ценности, и в то же время рассматривать его как неизбежный продукт исторических сил — такова, судя по всему, внутренне противоречивая идеологическая основа большей части модернистской критики.
Конечно, именно мир искусства в самом широком смысле (равно как и в более узком смысле арт-рынка — сложной инфраструктуры художников, дилеров, покупателей, музеев, посетителей галерей, критиков, представителей прессы и т. д.) в конечном итоге решает судьбу художественных движений. В любой момент истории одновременно могут процветать несколько различных способов выражения — и более того, все они могут быть новаторскими и актуальными. О любом из них или обо всех сразу можно сказать, что они «выражают дух времени». В самом деле, не черпаем ли мы многие наши представления о том, что представляет собой «дух времени», из самих произведений искусства? Дадаизм и сюрреализм, безусловно, являются столь же достоверными выражениями «духа» 1920-х и 1930-х годов, как и чистая абстракция. В момент триумфа живописи цветового поля и поп-арт, и новый реализм разными способами отодвинули ее «абсолютизм» на более относительную позицию. Нелишне вспомнить, что и Курбе, и Шарль Бодлер, один из которых был поборником верности видимому миру, а другой, для которого природа была «лесом символов», общался с таинственными неосязаемыми силами, одновременно воплощали «дух своего времени». В то же самое время, когда импрессионисты пытались исследовать видимый мир с объективной точностью, Одилон Редон и Гюстав Моро исследовали мир фантазии и субъективного вымысла. Генри Джеймс и Эмиль Золя — романисты, стоявшие на диаметрально противоположных позициях, были почти точными современниками. В тот самый момент, когда Маршалл Маклюэн и его последователи провозглашали торжество глобальной деревни с ее унификацией, массовым производством и электронными технологиями, молодые люди начали отказываться от синтетических благ массовой культуры и увлеклись коммунами, домотканой одеждой, выпечкой хлеба, ремеслами, бревнами, веревками, лэнд-артом и экологией; в настоящее время cinema verite{46} и абстрактный видеоарт в равной степени могут претендовать на выражение современной жизни и требований медиума.
Ведь не история, не художественные средства и не их внутренняя телеология выдвигают требования. Люди в конкретных ситуациях — вот кто принимает решения и делает выбор. Сегодня предполагается, что искусство само по себе мертво, и только концептуальные рамки или инфраструктура искусства остаются правомерной областью исследования. Как обычно, будущее этой точки зрения зависит не от таинственных сил эстетической судьбы, а от способности, решимости и силы убеждать и обращать, а также от восприимчивости к этому посланию художников и публики — иными словами, от политики искусства.
Глава 16. Новые реалисты
С тех пор как в 1890 году Морис Дени провозгласил, что картина, прежде чем стать боевой лошадью, обнаженной женщиной или каким-нибудь анекдотом, была по существу плоской поверхностью, покрытой красками, расположенными в определенном порядке, реализм вел безнадежную борьбу за включение в ряды авангардного искусства. Несмотря на несколько мелких стычек — Neue Sachlichkeit (новая вещественность) в Германии, работы Бальтюса во Франции, некоторые заслуживающие внимания, хотя и провинциальные опыты в Америке, — реализм, в смысле создания точного, детализированного и узнаваемого симулякра визуального опыта, был спроважен в лимб филистерства — пропагандистских машин советских партийных функционеров или сентиментальных пошлостей обложек журнала Saturday Evening Post. В свете великого наступательного марша модернизма, того постепенного лишения визуального искусства любых вневизуальных смыслов, будь то литературных или символических, того исключения из живописи всего, что непикториально (если перефразировать Барбару Роуз), того сведения искусства к его буквальным качествам (в случае живописи — к плоскости и форме самого холста), реализм действительно кажется изжившим себя, отсталым или, как минимум, сентиментально-ревизионистским. Унылые попытки «вернуть человеческую фигуру в живопись», вроде выставки «Новые образы человека» 1959 года в МоМА, подкрепленной изрядной дозой популяризированного экзистенциализма, только подчеркивали такую точку зрения: несмотря на назидательное вступление теолога Пауля Тиллиха и похвальную попытку приравнять размытые контуры к современной (modern) экзистенциальной тревоге, а просчитанный гротеск — к актуальному (contemporary) отчуждению, «новые образы» по большей части оказались сильно похожи на старый экспрессионизм, и модернизм во главе с Барнеттом Ньюманом, Эдом Рейнхардтом, Моррисом Луисом, Джулсом Олицки и Фрэнком Стеллой двинулся дальше своим редукционистским курсом.
66 Выставка «Реализм сегодня». Галерея Колледжа Вассар, Покипси (штат Нью-Йорк), 8 мая — 12 июня 1968). Вид экспозиции с картиной Альфреда Лесли «Портрет Джейн Элфорд»
Первым бесспорным вызовом подобному пониманию модернизма как телеологического движения в направлении всё более чистых оптических ценностей в живописи стало появление в начале 1960-х годов новой серьезной силы — поп-арта. Однако после того как первоначальный шок от столкновения с полотнами, демонстрирующими узнаваемые мотивы, почерпнутые из современной жизни, прошел, такие качества поп-артистских работ, как размер, холодная нейтральность интонации и живописного исполнения, акцент на поверхности и ярком цвете, плоскостность форм и притупленность эмоций, а также использование готовых образов вместо непосредственного восприятия натуры, позволили модернистской эстетической позиции ассимилировать это направление. Действительно, многие качества поп-арта справедливо, хотя порой и с неохотой, сравнивались с аналогичными качествами холодной абстракции или живописи острых граней.
Как же тогда мы, новые реалисты, вписываемся в современную художественную сцену? И, спросит кто-то, можно ли вообще реалисту быть новым во второй половине XX века? Ответом на этот второй вопрос, как показывает выставка, является безоговорочное «да» (рис. 66). Если поп-арт вбил первый клин в укоренившийся взгляд на модернизм как на необходимую и непрерывную прогрессию, начинающуюся с Поля Сезанна и заканчивающуюся Фрэнком Стеллой (прогрессию, которая требует для сохранения своей последовательности небольших подтасовок, позволяющих развести чистую абстракцию Казимира Малевича, который работал в неудобной близости к началу этого развертывания редукционистского духа, от Ньюмана и Рейнхардта, которые, в бо́льшем соответствии с данной хронологической логикой, занимают место ближе к его концу), то новый реализм полностью опроверг модернистский миф. Несмотря на снисходительные попытки некоторых критиков отодвинуть новый реализм на периферию мира современного искусства — например, утверждение Филипа Лейдера о том, что работы Филипа Перлстайна, Леннарта Андерсона, Джека Била и Алекса Каца «не имеют отношения к нашим страхам и надеждам на лучшее в современном искусстве» и представляют собой не более чем «респектабельное второстепенное искусство», или отзыв Хилтона Крамера на недавнюю выставку Каца, где он назвал его работы «живописным эквивалентом vers de société{47}», — на протяжении последних двух лет становится всё более очевидным, что новый реализм — отнюдь не отклонение или возвращение в современном искусстве, а важный инновационный импульс. Его подлинная новизна, как мне кажется, заключается не столько в его отношении к традиционной реалистической живописи, сколько в его связи с фотографией, с новыми направлениями в самом современном из всех видов искусства, каковым является кино, и даже с современным романом.
Однако, отвергая узкую абстракционистскую эстетическую телеологию как подходящую основу для рассмотрения нового реализма, ни в коем случае нельзя игнорировать ключевую роль, которую сыграла сама абстрактная живопись недавнего времени в формировании нового реалистического стиля. Большой размер, всегда осознаваемая плоскостность изобразительной поверхности, интерес к масштабу, пространству и интервалам, холодная урбанистическая тональность, акцентирующая внимание на картине как буквальном факте, отказ от экспрессивной живописи или, если она все-таки появляется, стремление заключить в скобки ее выразительные импликации с помощью иронии или преувеличения — все эти элементы делают работы новых реалистов близкими по духу современной абстракции и призваны окончательно отделить их от банальных красивостей самозваных «старых» реалистов вроде Эндрю Уайета. Дамы из пригородных клубов любителей искусства, которые в последние годы в больших количествах покорно поглощают Стеллу и Энди Уорхола, втайне мечтая о чем-то более приятном и узнаваемом, не находят ответа на свои молитвы в обнаженных Перлстайна или пейзажах Габриэля Лейдермана.
Неслучайно многие из новых реалистов прошли через увлечение абстрактным искусством и не утратили интереса к тому, что можно считать чисто формальными проблемами. Для Каца, который работает на напряженной границе между генерализующими конвенциями реди-мейд-образов и конкретными нюансами непосредственного восприятия, большое значение имеют композиционные проблемы, связанные с увеличенным масштабом: наложение объемов, кадрирование, сама идея жеста, то, «как предметы стремятся друг к другу на поверхности». Перлстайн (в прошлом абстрактный экспрессионист), решительно отвергающий какой-либо ассоциативный или экспрессивный замысел в своих обнаженных и портретах, утверждает, что его интересуют только проблемы живописи, и, подобно Гюставу Флоберу, который мечтал написать роман вообще ни о чем, понимает свой проект как «безупречное ничто». Ивонн Жакетт говорит нам, что «Картина с автомобилем Джеймса Бонда» (1967) — это «часть серии, посвященной пространству между объектами»; Сидни Тиллим, похоже, в первую очередь озабочен взаимосвязью объемов в сжатом картинном пространстве; а Нил Уэлливер, бывший ученик Йозефа Альберса, Бургойна Диллера и Конрада Марка-Релли, заявляет, что его цель состоит в том, чтобы «сделать картину „природы“ такой же текучей, как работы де Кунинга». Таким образом, отличительной чертой нового реализма является не какое-то фальшивое совмещение гуманистических ценностей со старыми формулами, а скорее утверждение визуального восприятия реальных вещей как необходимой основы структуры самого картинного поля; со времен импрессионистов не было группы, столь озабоченной проблемами зрительного восприятия и их решением с точки зрения живописного обозначения и построения. Выступая с этим утверждением, они заново вводят элемент, который от Возрождения до XX века всегда считался неотъемлемым свойством пикториального языка, то есть регистрацию перцептивных данных, и в то же время указывают на невероятно усложнившуюся природу самого восприятия во второй половине XX века. Является ли это восприятие прямым, или оно опосредовано механическим аппаратом камеры, как у многих наших художников, к делу не относится. Показателен сам факт того, что на недавней панельной дискуссии Перлстайн, который никогда не использует фотографии, а всегда работает с живой модели, был «обвинен» в том, что опирался на них в своей работе. Вместо того чтобы использовать фотографии, Перлстайн, насколько это возможно, сам превратился в фотоаппарат и включил в свой живописный стиль многие характеристики, которые обычно ассоциируются с фотографией: произвольное кадрирование, крупный план и радикальное изменение масштаба.
Акт восприятия как таковой представляет собой целое, обусловленное временем, местом и конкретной ситуацией как по форме, так и по содержанию. Хотя он может быть осознанно объективным — а реалисты традиционно пытались избавиться от личных и культурных барьеров, — он не может возникнуть в вакууме: именно это делает новый реализм таким новым и полностью соответствующим нашему времени. Обнаженные на картинах Гюстава Курбе никогда не могли бы выглядеть так, как у Перлстайна, Била или Альфреда Лесли. Как иначе, если они были написаны до изобретения крупного плана, прожектора и феноменологии? Пейзаж с изображением Вестсайдского шоссе Лейдермана ни в коем случае не мог быть написан Камилем Писсарро, хотя оба художника скрупулезно фиксировали визуальные данные, не только потому что Вестсайдского шоссе не существовало в то время и там, где писал Писсарро, но и потому, что видовые открытки фирмы Picturamic и такие понятия, как отчуждение и отстраненность, тоже были недоступны. И Джон Баттон не смог бы увидеть свою девушку на пляже именно таким образом, если бы Марк Ротко никогда не написал ни одной картины, а Уорхол не снял бы фильм «Мой хастлер» (1965). Нью-Йорк Ричарда Эстеса кажется бесконечно далеким от Нью-Йорка Джона Слоуна или художников Школы мусорных ведер. Могли бы строго контролируемые отражения в работе «Заварной кокосовый крем», основанные на беспристрастной фиксации фотообъективом, получиться такими же, если бы не было Пита Мондриана или живописи острых граней? Или сам Нью-Йорк за последние 50 или 60 лет приобрел больше острых граней? Для Слоуна, как и для Эдуарда Мане, отражение непосредственно подразумевало диффузию и размытие образа на холсте (вспомним мерцающее и смутное изображение, появляющееся в зеркале на заднем плане «Бара в Фоли-Бержер» [1882]). Для Эстеса, который полагается на фотографию как на «используемый эскиз», а не «искомую цель», фотографическое увеличение отражений слишком расплывчато. «Возможно, чем больше вы показываете, как выглядят вещи, тем меньше вы показываете, каковы они есть или какими мы их мыслим», — размышляет он, озабоченный передачей несовпадения между тактильной и визуальной реальностью.
[235] Более подробно о картине Тенирса и теме vanitas см.: Rudolph H. Vanitas: Die Bedeutung mittelalterlicher und humanistischer Bildenhalte in der niederlandischen Malerei des 17. Jahrhunderts // Festschrift Wilhelm Pinders. Leipzig: Verlag EA Seemann, 1938. P. 403–433.
[236] Macmillan J. D. Holman Hunt’s «Hireling Shepherd»: Some Reflections on a Victorian Pastoral // Art Bulletin. Vol. 54. No. 2. June 1972. P. 195.
[237] Millais J. G. The Life and Letters of Sir John Everett Millais. Vol. 1. London: Methuen, 1899. P. 78.
[238] О том, что сам фон Уде, по-видимому, осознавал проблемы, связанные с приведением реалистической светской идиомы XIX века в соответствие с требованиями традиционной религиозной иконографии, свидетельствует его гораздо более последовательная и привлекательная работа «Отдых моделей в студии». На этой картине изображены натурщицы, позирующие, вероятно, для работы на тему «Бегства в Египет» или «Поклонения» (в том числе двое очень современных детей, у которых пристегнуты к спине крылья, а из-под ангельских одеяний выглядывают черные чулки), которые отдыхают в студии художника в перерыве между сеансами. См.: Keyssner G. Uhde // Klassiker der Kunst. Stuttgart; Berlin: Deutsche Verlags-Anstalt, 1923 (reproduction p. 90).