Ни Реализм, ни антиреалистическая атака на него, конечно, не были чем-то совершенно новым для истории западного искусства. В прежние времена реалистическое ви́дение было доминирующим модусом как минимум трижды: в Италии в искусстве Караваджо и, даже более решительно, в Нидерландах в XV и XVII веках. И всё же, хотя у нидерландского искусства XV века и голландских мастеров XVII века, безусловно, были свои почитатели, большинство авторитетов сравнивали их — как правило, пристрастно — с более возвышенными произведениями, происходившими из самого источника Идеального Искусства — Италии. От Микеланджело до Бернарда Беренсона, от Роджера Фрая до Клайва Белла — реалистический импульс Севера служил плохим примером для тех, кто хотел установить самые высокие стандарты в искусстве. В каком-то смысле модернистская позиция — это просто вариация и заострение антиреалистической позиции этих выдающихся предшественников. Изменилось лишь конкретное содержание проблемы и состав действующих лиц.
По словам Франсиско де Оланды, Микеланджело презирал фламандское искусство за его неизбирательное подражание природе и его обманчивую чувственность, говоря: «Оно понравится женщинам, особенно очень старым и очень молодым, а также монахам, монахиням и некоторым аристократам, которые не обладают чувством истинной гармонии. Во Фландрии пишут картины с целью обмануть чувственное зрение <…> Они изображают вещи и каменную кладку, зелень полей, тени деревьев, реки и мосты, называя это пейзажами, со множеством фигур на одной и на другой стороне. И всё это, хотя и нравится некоторым людям, делается без размышления и искусства, без симметрии и пропорции, без умелого отбора и смелости и, наконец, без смысла и энергии <…>, которых требует хорошая живопись, поскольку она есть не что иное, как копия совершенств Бога и воспоминание о его живописи; это музыка и мелодия, понятные только интеллекту, и то с большим трудом»[208].
В XVII веке теоретик классицизма Иоахим Зандрарт критиковал Рембрандта за незнание возвышающего наследия Античности и за нарушение правил искусства. Он имел в виду, что работам Рембрандта не хватало идеальной ясности классических скульптур, потому что голландский художник не владел точным рисунком. Кроме того, Зандрарт сетовал (при этом ошибаясь), что Рембрандт, вместо того чтобы посвятить себя сюжетам, подобающим художнику первой величины — классическим, аллегорическим и историческим, как правило, обращался к обыденным и незначительным сюжетам, почерпнутым из природы[209]. Другой критик того времени, Самюэл ван Хогстратен, хотя и находил в творчестве Рембрандта немало достойного восхищения, критиковал его незнание непреложных законов живописи, его склонность полагаться только на свой глаз и опыт и был особенно резок по отношению к художнику за то, что тот включил в свою гризайль «Проповедь святого Иоанна Крестителя» (1635–1636) двух совокупляющихся собак[210]. Хотя такое естественное явление могло иметь место, включать его в контекст религиозной картины было вульгарным и прискорбным дурновкусием и демонстрацией незнания законов приличия[211].
Еще один почти современник упрекал Рембрандта в том, что он выбрал в качестве модели для обнаженной натуры прачку, а не греческую Венеру: «…даже отвисшие груди, изуродованные тяжелой работой руки, даже следы сосисок [отпечатки тесного корсета] на животе или отпечатки подвязок — на ногах надобно изображать, угождая природе <…>»[212]. Склонность Рембрандта к природе-как-она-есть связывали с его плебейскими манерами и прискорбным пристрастием к обществу людей, стоящих ниже его по положению. Ту же связь реалистического искусства с грубым поведением низшего класса вменяли в вину Караваджо, а позже — Курбе, который, конечно же, наслаждался подобными обвинениями. По словам итальянского биографа Рембрандта Филиппо Бальдинуччи, «уродливое и плебейское лицо художника дополняла грязная и неопрятная одежда, потому что у него была привычка вытирать кисти о себя во время работы и делать другие вещи подобного рода»[213].
Даже самый либеральный французский теоретик искусства XVII века Роже де Пиль, который действительно восхищался Рембрандтом, осуждал его за ту же нечистоту и отсутствие избирательности, которые свойственны нидерландским живописцам в целом. Комментируя высказывание другого французского академика, заметившего, что «главная и наиболее важная часть живописи состоит в том, чтобы уметь распознавать то, что природа сделала самым прекрасным и наиболее подходящим для этого искусства», он писал: «Именно здесь почти все нидерландские художники терпят неудачу; большинство из них могут подражать природе ничуть не хуже, чем художники других стран; но они делают плохой выбор то ли потому, что не видели древних, то ли потому, что естественная красота обычно не встречается в их стране»[214]. В общем, если процитировать слова Сеймура Слайва из его важной статьи «Реализм и символизм в голландской живописи XVII века»: «Роже де Пиль и другие теоретики XVII–XVIII веков, которые утверждали, что живопись должна идеализировать человека и обобщать природу, не принимали работы Рембрандта и других голландских художников, поскольку те не обнаруживали познаний в искусстве древности и не знали, как выбирать самое прекрасное в природе. Они не принимали голландскую живопись, так как она изображала конкретное и знакомое»[215]. Другими словами, они не принимали реалистические элементы голландского искусства.
Понятно, что эти теоретики-классицисты XVII века, стремившиеся повысить статус искусства до статуса свободных искусств и профессий путем навязывания рациональных законов, правил и заповедей, должны были отстаивать твердую антиреалистическую позицию. Менее очевидным представляется тот факт, что аналогичные внеэстетические факторы стали частью художественных позиций многих более поздних теоретиков искусства. Один из самых влиятельных англоязычных критиков и историков искусства Бернард Беренсон разделял антиреалистические взгляды своих предшественников. Ничуть не умаляя его достижений, важно всё же рассмотреть их в перспективе.
Подобно своим предшественникам XVII и XVIII веков, он пытался установить канон, стандарт суждения не только для оценки подлинности итальянских картин, но и для того, чтобы делать универсальные заявления о качестве искусства в целом, а также о его связи с другими аспектами опыта. Его концепция искусства как усовершенствования жизни, обусловленного эффектами очищенных ощущений, в свою очередь сводимых к осязательности, движению и пространственной композиции, имеет решительную антиреалистическую направленность. В своем блестящем панегирике Кеннет Кларк оправдал низкое мнение Беренсона о Паоло Уччелло и Пьетро Лоренцетти, отметив, что «порицать в 1890-е годы ренессансного художника за натурализм — это неожиданно и впечатляюще». Не кто иной, как Беренсон перевернул привычные для конца века оценки более реалистического Доменико Гирландайо, чье искусство считалось тогда высшей точкой Кватроченто, назвав его «художником для суверенного обывателя», и ценимого тогда не слишком высоко Сандро Боттичелли, которого Беренсон возвел в ранг «величайшего художника линеарно-декоративной живописи во всем европейском искусстве»[216]. Смелое неприятие стандартов банального натурализма своего времени, а также реализма в целом объединяет Беренсона с теорией и практикой авангарда XX века, несмотря на его открытую неприязнь к модернизму.
Возможно, прав Гринберг, заявлявший, что «когда г-н Беренсон намекает, что самые высокие качества искусства определены на все времена в канонах, заимствованных из греческого искусства, и в его традициях, продолженных в европейском искусстве после Средневековья, он — догматик, а не философ»[217]. Но, по-видимому, в равной степени прав Кларк, предполагавший, что теории Беренсона послужили логическим обоснованием для художников-абстракционистов[218]. В любом случае Беренсон, как до него Микеланджело и критики-классицисты XVII и XVIII веков, нещадно критикует реалистические стили, главным образом ранних нидерландских художников, а также пагубный привкус натурализма, портящий чистоту его любимых итальянцев. В «Живописцах итальянского Возрождения» он выступает против «посредственных мастеров <…> натуралистов <…> предком которых был Уччелло» и продолжает: «Что же такое натуралист? Я осмеливаюсь дать следующее определение: это человек, посвятивший себя искусству, но обладающий при этом природными склонностями к науке. Его целью является не выражение материальной и духовной сущности видимых явлений <…> Его цель — исследование и сообщение нам фактических результатов <…> Натуралист, то есть ученый, занимающийся живописью, не в состоянии передать нам то, что является уделом лишь подлинного искусства, — повышенную и обобщенную реальность изображенного предмета; художник-натуралист лишь репродуцирует предмет в том виде, в каком тот находится в действительности»[219].
Подобно Микеланджело, который в свое время с уверенностью заявил, что «в сущности, лишь работы, созданные в Италии, можно назвать настоящей живописью»[220], Беренсон полагал, что на Севере не было создано ничего выдающегося. Несмотря на редкие похвалы Яну ван Эйку, он утверждал, что ранние фламандцы были наивными копиистами природы, соблазненными «простой видимостью» и, следовательно, неизбирательными, — обычный упрек в адрес реалистических ценностей.
В своем восхищении перед красотами природы эти художники были подобны детям, которые, отправляясь в свою первую весеннюю экскурсию на соседний луг или в лес, рвут все полевые цветы, ловят птиц, обнимают деревья и наблюдают за пестро расцвеченными тварями, ползающими в травах. Всё вызывает их интерес, и всё, что можно собрать, они с торжеством несут домой. К этому радостному восприятию простых жизненных явлений величайшие из ранних фламандцев ван Эйки присоединили свою высокую духовную одаренность и поразительную мощь в передаче характера. Они обладали несравненно более высокой техникой, чем та, о которой когда-либо мечтали в Тоскане. И всё же почти вся фламандская живопись в той мере, в какой она не была затронута флорентийским влиянием, имеет значение только как подражательная или иллюстративная <…>.
Несчастье северной живописи заключалось в том, что при всех ее высоких качествах в ней отсутствовали определенные специфически художественные идеи. Если бы она преследовала только иллюстративные цели, то, несомненно, при наличии ее замечательной техники раннефламандская живопись захлебнулась бы в декоративных изображениях великолепных тканей и превосходно написанных драпировках. И если этого не произошло, то лишь потому, что к северу от Апеннин, в чем я не сомневаюсь, нельзя найти почти ни одного истинного произведения искусства, не находившегося под флорентийским влиянием и где рисунок не определялся бы чисто художественными задачами, то есть задачами, продиктованными передачей формы и движения[221].
Часть вторая
Подобно Беренсону, Роджер Фрай, один из отцов-основателей модернизма, испытывал серьезные сомнения по поводу эстетических качеств фламандской живописи. Когда читаешь его «Фламандское искусство: критический обзор 1927 года», возникает стойкое ощущение, что Фрай задумал свое исследование главным образом с намерением дать нагоняй британской публике, обывателям, с восхищением стекавшимся на проходившую тогда в Берлингтон-хаусе выставку северного искусства. Признавая за северными художниками мастерское владение живописной техникой, богатство и яркость их колорита, а также точность и тщательность контуров, Фрай тем не менее считает, что ранним нидерландским художникам недостает тех принципов пластического построения, которыми отмечена «великая европейская традиция, основанная Джотто», и, следовательно, в эстетическом плане они стоят ниже[222]. «Если, — продолжает он, — считать правдоподобие в мельчайших деталях величайшим качеством живописи, то фламандским примитивистам почти нет равных <…> Взгляд этих живописцев так мало отличался от того, который мы бросаем на товары в магазине, что не требовалось никаких усилий, чтобы оценить его точность и действенность». (Очевидно, это насмешка над вкусами материалистичного британского любителя искусства.) «Но, — добавляет Фрай, и это „но“ лежит в основе его эстетического суждения, — величайших художников не интересовало подобное повседневное ви́дение; они стремились держаться на большем расстоянии от явлений природы, смотреть на них более отстраненным взглядом, меньше запутываться в их непосредственных отсылках и значениях. С помощью этого созерцательного и незаинтересованного ви́дения они стремились открыть те более универсальные истины, которые ускользают от нетренированного взгляда, с младенчества искаженного потребностями практической и инстинктивной жизни»[223]. Фрай, впрочем, не заходит так далеко, как его друг и коллега-критик Клайв Белл, который заявил, что «детали — это сердце реализма и жировая дегенерация искусства».
Но совершенно очевидно, что, по мнению Фрая, универсальное более ценно, чем частное, абстрактные отношения лучше, чем конкретные смежности, отбор и дистилляция предпочтительнее полноты и изобилия, отстраненность более достойна похвалы, чем вовлеченность. Несмотря на замечательный дар ван Эйка «рассказывать о том, что открывается ви́дению жизни», он, по словам Фрая, «совершенно невинен в том, что касается созерцательного ви́дения, которое открывает универсальные принципы, лежащие в основе конкретных форм, с которыми оно сталкивается»[224]. Таким образом, ван Эйк незамедлительно, хотя и не без сожаления, исключается из сферы высших художественных достижений: «В целом, полагаю, мы должны заключить, что колоссальный авторитет Яна ван Эйка основывается главным образом на его сверхъестественном мастерстве репортажа, а не на значимости его творческого подхода или замечательной эстетической чувствительности». По сути, Фрай, как он сам признает, поддерживает критику, высказанную Микеланджело в адрес ранних фламандских художников, и убежден, что «высшие удовольствия, которые воображение может получить от искусства живописи, зависят от нашего понимания той гармонии формы, которую Микеланджело описывает как язык живописи»[225].
Антиреалистическая позиция Фрая полностью согласуется с его взглядом на эволюцию, характеристики и цели модернизма, как он понимал их в 1917 году, с интерпретацией, которая обеспечивает связь между идеалистическими или антиреалистическими позициями прошлого и модернистской позицией настоящего:
Создав дихотомию между «верностью видимости» и «чисто эстетическими критериями» и отвергнув репрезентацию как цель искусства, Фрай заложил фундамент модернистской критической позиции — окончательного очищения храма искусства от реалистической профанации. Эта пуристская позиция требует также очищения и ограничения аудитории: «Художник нового направления движется в сферу, всё более и более далекую от сферы обычного человека. Пропорционально тому, как искусство становится чище, уменьшается число людей, которым оно нравится. Оно отсекает все романтические обертона жизни — обычную приманку, с помощью которой людей склоняют принять произведение искусства. Оно взывает только к эстетическому чувству, которое у большинства людей сравнительно слабо»[227].
Конечно, модернистская позиция повлияла на наше восприятие искусства прошлого, особенно реалистического. Как отмечал еще в 1917 году сам Фрай: «Новое движение привело к новому канону критики, и это изменило наше отношение к искусству других времен и стран»[228]. Отчасти сложность в обращении с реалистическим искусством прошлого или настоящего кроется в природе нашего критического языка. Несмотря на блестящий и феноменологически точный анализ отдельных работ у Макса Фридлендера, главной художественно-исторической апологией северного реалистического искусства XV века остается книга Эрвина Панофски «Ранняя нидерландская живопись» (опубликованная в 1953 году, но основанная на лекциях, прочитанных в 1947–1948 годах). Панофски склонен оправдывать северный реализм скорее с точки зрения иконографии, чем формальных ценностей. В самом деле, кажется, что современным критикам и историкам искусства неловко слишком много говорить, собственно, о качестве такого произведения, как «Портрет четы Арнольфини» (1434) ван Эйка; крошечные яблоки, очаровательные мохнатые собачки и мельчайшие отражения в зеркале просто не имеют того эстетического блеска, как широкие пластические массы, стилизованные контуры или стремление художника утвердить поверхность картины[229].
Несмотря на упрямую верность ван Эйка визуальным фактам, его очевидную радость от проделывания дыры в картинной плоскости, его сверхъестественную способность кристаллизовать естественный свет с помощью техники масляной живописи и его отказ оставлять следы своего рукотворного вмешательства, большинство критиков с облегчением возвращается к обсуждению неправильных композиционных построений и — как без этого — скрытого символического смысла. Эстетическая ценность должна быть вырвана из пасти простой верности фактам, незначительность должна быть оправдана невинной и непреднамеренной неспособностью художника запечатлеть реальность в целом. Немыслимо, чтобы ван Эйк был бы счастливее, получи он в руки Nikon и светочувствительную пленку, хотя есть свидетельства того, что более поздние нидерландские реалисты, например Ян Вермеер (любимый голландский художник XVII века среди критиков-формалистов), действительно использовали фоторепродукционные устройства своего времени.
Со времен Античности наивный зритель восхищался правдоподобием; Плиний расточал восторги в адрес бронзовой собаки, которая так натуралистически зализывала рану, что охранники отвечали за сохранность скульптуры своими жизнями, и с явным удовольствием вспоминал историю о Зевксисе, обманывающем птиц своим написанным виноградом. Но для теоретических дискурсов привязанность к конкретному менее податлива и более непокорна с точки зрения самих методов обсуждения, чем приверженность Человеку (обобщенному), Форме (абсолютной) и Пластике (абстрактной).
61 Южный фриз Парфенона. Плита XL. 442–438 гг. до н. э. Мрамор. 132 см (высота)
62 Эней приносит жертву Пенатам. Фриз Алтаря мира (первоначально — западный вход). 13–9 гг. до н. э. 157,5 см (высота)
Такого рода платонизм скрывается за самой искушенной историей искусства, теорией и критикой и часто сопровождается встроенным аристократизмом подхода, который институционализирован в «объективном» языке эстетического суждения: то, что удалено от реальности, по определению представляет наибольшую эстетическую ценность. Яблоки Поля Сезанна ценятся, поскольку они далеки от сочности, хрусткости, хорошей работы кишечника, фруктовых лавок, ребяческих желаний или, в символическом плане, более взрослых страстей — они преобразованы в чистую осязательность. Ясное раскрытие пикториальных средств помещает их в мейнстрим модернистских попыток использовать искусство для привлечения внимания к искусству; фрукты ван Эйка явно принадлежат к лагерю «реалистичного, иллюзионистского искусства, которое маскировало свой медиум, скрывая искусство посредством искусства», и поэтому достойны осуждения[230].
Однако реализм включает в себя как нечто большее, так и нечто меньшее, чем визуальная достоверность. Как недавно отметил Джозеф Стерн в интересной статье о литературном реализме, проблема реализма заключается в «творческом подтверждении данных социальной жизни в узнаваемый момент истории»[231]. И это верно с древнейших времен, несмотря на значительные различия в формальных элементах, содержании и синтаксисе. С настойчивостью в использовании социальных данных неразрывно связано преобладание метонимических, а не метафорических образов в реалистических построениях: достоверность изображения подтверждается подлинностью взаимосвязей, существующих между конкретными фигурами, костюмами, обстановкой, жестами, текстурами и субстанциями в определенное время и в определенном месте. Это — а не обобщение, идеализация или вневременность — и есть реалистическая истина.
Настойчивое стремление к «данным социальной жизни» и метонимической достоверности, конечно, оказывает заметное влияние на стиль рассматриваемого художественного произведения. Возьмем, к примеру, различия в подходах между сопоставимыми греческим и римским произведениями — двумя рельефами, изображающими религиозные процессии: фризом Парфенона и фризом Алтаря мира (рис. 61, 62). Римлян всегда больше интересовали конкретные социальные и исторические события[232]. Хотя фриз Алтаря мира несет на себе явные признаки эллинизации (что само по себе есть симптом социальных устремлений, поскольку свидетельствует об осознании культурных ценностей греческого искусства), римский памятник, в отличие от греческого, стремится достаточно подробно описать место и дать понять, кто есть кто. Об этом говорит не только портретный характер голов в процессии членов семьи Августа, но и четкое различие между достойными аристократическими взрослыми, их столь же аристократическими детьми и слугами, священниками, богами и животными. Этих различий, воплощенных в анатомии, позах и деталях поверхности, нет во фризе Парфенона.
Если мы сравним изображения жертвенных животных, которых ведут к алтарю, в обеих работах, то эти различия особенно бросаются в глаза. На южной стороне фриза Парфенона фигуры людей, животных и драпировки переплетены на нейтральном фоне в общем стремительном ритме рисунка. Одежды, плоть, рты и морды, кажется, были созданы по одним и тем же принципам и из одной и той же гармоничной субстанции. Благородная и в то же время нежная голова быка запрокинута вверх, прижата к груди человека, стоящего позади него, создавая интимную связь между зверем и человеком. Несмотря на то, что этот бык полностью сохраняет характер животного, в остроте его взгляда и плавных очертаниях его массивного тела есть что-то поистине человеческое. Боги, девы, пешеходы и всадники ни в каком существенном смысле не отличаются друг от друга. Конвенциональный прием изокефалии — правила, согласно которому все головы должны находиться на одном уровне, — задает единый композиционный ритм и в то же время исключает любую дифференциацию статуса. На фризе Алтаря мира даже жертвенное животное исполняет конкретную роль. Оно в буквальном смысле находится на более низком уровне (что можно было бы объяснить отказом от изокефалии), но помимо этого отличается от человеческих существ на уровне духовном: это всего лишь жертва, смиренно стоящая в стороне с опущенной головой, физически, эмоционально и композиционно обособленная.
Менее возвышенное искусство, созданное для римских граждан-нуворишей, действительно отличается тем, что Джордж Роденвальдт назвал «жестким реализмом, который проистекает из неизведанных глубин народных чувств»[233]. Так, в «Рельефе надгробия с изображением гонок на колесницах» очевидно стремление показать «настоящую» жизнь, статус и род занятий: скульптор изобразил гонки на колесницах внутри пространства, окруженного аркадой. Без какой-либо согласованной перспективы, которая помогла бы ему в этой задаче, он просто разворачивает на плоскость стену справа, позволяя человеку на лошади проехать перед ней; однако он разворачивает ее на плоскость не полностью, как карту, а позволяет ей подниматься вверх и вправо в виде своего рода изогнутой кривой, указывая на то, что стена имеет высоту и в то же время огораживает происходящее внутри нее событие.
Средневековое искусство обычно считается нереалистичным, и действительно, Гринберг и Роберт Розенблюм предложили тщательно выверенные параллели между определенными аспектами средневекового искусства и модернистской абстракцией[234]. Но важно помнить, особенно когда речь заходит о значимости социальных контекстов для реалистической достоверности, что реалистические детали присутствуют в искусстве Средневековья и что они предназначены почти исключительно для изображения низших слоев общества, чтобы отличать их от вышестоящих. Обращаясь к такой теме, как «Благовещение пастухам», примечательному образцу интерпретации мира обыденного опыта и царства вечного, Мастер Книги перикоп Генриха II (XI век) четко разграничил статусы своего ангельского посланника и его плебейских слушателей с помощью позы, костюма и огромного количества конкретных деталей, не разрушив при этом концептуальную и декоративную основу работы: это просто вопрос степени. Величественная вневременность Ангельского Существа подчеркивается античными реминисценциями в изображении складок его одежды, интенсивность его послания — динамичным пересечением увеличенной руки, протянутой в возвещающем жесте, и кисти на золотом фоне. Однако пастухи, скромные воплощения Простого человека из низшего класса, наделены более современными костюмами, позами и обстановкой. Они сидят или стоят на холмах, а не парят на золотом фоне. Их стада пасутся на обозначенной волнистыми линиями траве; хотя овцы похожи на коз и ослов, они всё же изображены с овечьей шерстью и раздвоенными копытами. Главный пастух одет в теплый плащ, тунику и облегающие синие штаны, заправленные в кожаные сапоги, что отличает его от помощников, изображенных без плащей и босиком, сообразно их более низкому статусу и подчиненной роли.
В скульптуре на притолоке правого портала западного фасада Шартрского собора, созданной через сто с лишним лет, пастухи гораздо более индивидуализированы, чем окружающие их священные фигуры; их приземленность сразу же выделяет этих персонажей как представителей человечества того низшего порядка, который также извлек выгоду из рождения Христа (рис. 63). У них негнущиеся ноги и разинутые рты, но их грубые черты и тупые лица озаряются своего рода зарождающимся осознанием неминуемого чуда, что поднимает их на ступеньку выше их овец, просто продолжающих безмятежно пастись. Костюмы кажутся удивительно точными, вплоть до провисаний и складок различных видов шерстяной домотканой ткани: на штанинах более правильный рисунок складок, чем на рукавах; даже пряди волос у каждого из пастухов изображены по-разному. Яркий образец синдрома низкого социального статуса реализма обнаруживается в том, как плебейские грубые черты лица и неправильные складки одежды пастуха слева сопоставлены — по-видимому, намеренно — со стилизованными перьями ангельского крыла сзади него. Реальный мир с его случайными отклонениями от правила неприкрыто противопоставляется возвышенной регулярности мира вне времени: ангел изображен в позе вечной — то есть классической — гармонии, в то время как пастухи захвачены более сиюминутными физическими и эмоциональными переживаниями.
[208] Italian Art: 1500–1600 (Sources and Documents) / ed. R. Klein, H. Zerner. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1966. P. 34–35. Аналогия абстрактных или возвышенных качеств живописи с музыкой, в ее обращении к духовным, а не просто чувственным способностям, является постоянной темой антиреалистической критики. Она снова появляется в символистской теории искусства в конце XIX века, в текстах Поля Гогена и его последователей, которые, в свою очередь, вероятно, находились под влиянием идей Артура Шопенгауэра.
[209] Slive S. Rembrandt and his Critics: 1630–1730. The Hague: Martinus Nijhoff, 1953. P. 91.
[210] Ibid. P. 96.
[211] Ibid. P. 99.
[212] Ibid. P. 102 (цит. по: Алперс С. Предприятие Рембрандта. Мастерская и рынок / пер. В. Ахтырской. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022. С. 129).
[213] Ibid. P. 113.
[214] Ibid. P. 130.
[215] Slive S. Realism and Symbolism in Seventeenth-Century Dutch Painting // Dedalus. Vol. 91. No. 2. Spring 1962. P. 477. Об оправданиях голландского реализма в конце XVIII и начале XIX веков см.: Demet P. Defenses of Dutch Painting and the Theory of Realism // Comparative Literature. Vol. 15. No. 2. P. 97–115.
[216] Clark K. Bernard Berenson // Burlington. Vol. CII. No. 690. September 1960. P. 384.
[217] Greenberg C. Greenberg on Berenson // Perspectives USA. Vol. 11. Spring 1955. P. 151.
[218] Clark K. Bernard Berenson. P. 385.
[219] Бернсон Б. Живописцы итальянского Возрождения / пер. Н. Белоусовой, И. Тепляковой. М.: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2006. С. 195–196.
[220] Italian Art / ed. R. Klein, H. Zerner. P. 34.
[221] Бернсон Б. Живописцы итальянского Возрождения. С. 413–414, 417.
[222] Fry R. Flemish Art: A Critical Survey. London: Chatto & Windus, 1927. P. 8.
[223] Ibid. P. 5.
[224] Ibid. P. 16.
[225] Ibid. P. 28.
[227] Ibid. P. 15.
[228] Ibid. P. 12. Пожалуй, самым ярким примером того, как новый канон критики может изменить отношение к фламандским художникам, является статья Гринберга «Ранние фламандские мастера» (Arts. No. 35. December 1960. P. 28–32), которая была написана в 1960 году по случаю крупной выставки в Детройтском институте искусств. В этой статье критик оправдывает фламандский реализм с позиций абстрактного искусства конца 1950-х годов, поскольку работы XV века позволили ему осознать «на что способна чисто визуальная мощь цвета», даже когда он не «поддерживает плоскость», и что «обособленный» цвет, характерный для некоторых из этих живописцев, по сути «предельно близок к цвету в лучшей и самой передовой американской станковой живописи последних лет».
[229] Точно так же реалистические работы больше страдают при воспроизведении или переложении: если основная структура работы Микеланджело всё еще может просвечивать сквозь схематичную редукцию гравюры Маркантонио, то вся суть реалистической работы, такой как «Портрет четы Арнольфини», теряется вне полноты и физического богатства самого произведения.
[230] Greenberg C. Modernist Painting. P. 102.
[231] Stern J. P. Reflections on Realism // Journal of European Studies. Issue 1. March 1971. P. 12. Дальнейшее развитие автором этих идей см. в книге: Stern J. P. On Realism. London and Boston: Routledge and Kegan Paul, 1973.
[232] Более подробно о научном обсуждении этого вопроса см.: Morey Ch. R. Early Christian Art. Princeton: Princeton University Press, 1953. P. 49.
[233] Rodenwaldt G. The Transition to Late Classical Art // The Cambridge Ancient History. Vol. 12. Cambridge: Cambridge University Press, 1939. P. 563.
[234] См., например: Greenberg C. Byzantine Parallels // Art and Culture. P. 167–170; Rosenblum R. Cubism and Twentieth-Century Art. New York: Harry N. Abrams, 1960. P. 66.