Он просто заходится от хохота, позволяя мне ловко надеть на него куртку одним движением.
В дверях, ведущих в гараж, появляется Брайан.
— Мы поедем вперёд, ладно? — говорит он.
Ну, конечно, они собрались в машину быстрее нас. С Энн они работают как слаженный механизм, несмотря на троих детей.
— Я всё запру, не переживай! — кричу я ему вслед.
Брайан поднимает вверх большой палец, и их минивэн уже едет прочь. Я открываю дверь нашей машины и поднимаю сына, чтобы усадить его в автокресло на заднем сиденье. Аккуратно застёгиваю ремни.
— Булочки с корицей? — спрашивает он, прищурив свои большие глаза.
Он знает не больше пятидесяти слов, но эту фразу умудряется произнести почти чётко, пусть и звучит больше как «булочки с кор ци».
— Нет, не положено. Только после того, как вернёмся.
— Пожалуйста?
Я оглядываюсь по сторонам, словно проверяя, не следит ли за мной кто-то из взрослых, а потом киваю.
— Ладно, дам тебе половинку. Но это секрет, маме не рассказывай.
Он довольно улыбается.
— Ну, всё, — говорю я, закрепляя последний ремень. — Готово.
— Бабушка будет? — спрашивает он.
Я замираю. Это… печально. Мы все понимаем, что её время истекает. Её разум уже почти не с нами. Но, несмотря на это, меня трогает надежда, которая живёт в моём сыне. Я люблю эту его черту. Он — весь в свою маму. У них одинаковая вера в лучшее, особенно в Рождество.
— Да, — отвечаю, защёлкивая ремень. — Бабушка будет.
Его лицо озаряется радостью, и я целую его в лоб, треплю его рыжие вихры, прежде чем снова войти в дом.
— Бим, ты готова? — зову я.
На звук моего голоса Бёрди Мэй мчится вниз по лестнице.
В любой другой день её волосы были бы собраны кое-как в небрежный пучок, а из одежды она выбрала бы старую толстовку. Но только не сегодня. Сегодня её волосы идеально уложены в мягкие локоны, в которые так и хочется запустить пальцы. На ней нелепый, но милый рождественский свитер, украшенный пятью соединёнными за руки Санта-Клаусами, словно бумажные фигурки, которые дети вырезают к празднику. Этот свитер заправлен в юбку, а чёрные колготки подчёркивают изящность её ног.
Мне стоит больших усилий удержаться от того, чтобы не стереть её тёмно-сливовую помаду поцелуем. Вместо этого я обнимаю её за талию и оставляю лёгкий поцелуй на ключице. Она тает в моих руках, и я ловлю себя на том, что чувствую то же самое. Это её запах — вишнёво-яблочный, который сводит меня с ума.
— Всё успела? — спрашиваю я.
Она смеётся, уткнувшись мне в грудь, и шепчет:
— Да. Купер говорит, что Комет накормлен и доволен, но я не уверена.
Я громко смеюсь.
— Десять долларов, что мы найдём ещё одну «подкладку».
Купер остался присматривать за нашей собакой, Кометом, в Святом Рудольфе. Мы оба боялись, что, имея ключи от дома, он устроит какую-нибудь подростковую вечеринку накануне Рождества, но, к счастью, полиция нам не звонила. Хотя я почти уверен, что он оставит после себя парочку розыгрышей. Это же Купер, в конце-то концов.
Бёрди отстраняется и оглядывает мой наряд. На мне большой красный плащ. Он, конечно, не оторочен белым мехом и не перетянут ремнём, но всё же красный, а это вызывает в её взгляде особое выражение.
Она вздыхает, улыбается и качает головой.