Я поджимаю губы и чувствую, что глаза начинает щипать.
О, Боже, этот ребёнок, не заставит ли он меня плакать?
Нет, вместо этого я наклоняюсь на его уровень и спрашиваю:
— Что ты хочешь на Рождество, Купер?
— Снежную пушку, чтобы победить в снежной битве в следующем году.
Я смеюсь.
— О, не хочешь ли ты что-то менее разрушительное, типа перчаток или носков?
— Может, поэтому вы и проиграли, — отвечает он.
Я выпрямляюсь во весь рост.
— Ух, ладно, ты плохой игрок.
Купер улыбается, и я даю ему «пять», прежде чем подойти к трону, где меня ждёт спасение.
Последний Санта в полном порядке. Я вижу это. Его глаза не ярко-голубые, как у Ника, но я не знаю, видела ли когда-либо более идеального Санту из книжки для детей. Мне кажется, что ни одна его черта не фальшива. Ни живот, наполненный тёплыми печеньками, ни щеки, которые выглядят естественно розовыми, а не накрашенными (я даже вижу маленькие сосудики, которые идут вдоль носа), и уж точно не та улыбка, которая светится мне в ответ.
Он явно обожает эту работу, и, больше того, я понимаю: это идеальный Санта для завершения моего тура.
— Первый ребёнок в канун Рождества, — с улыбкой произносит он.
Да уж, даже шутки у него наготове.
Я выдыхаю.
— А теперь приготовься, приятель. У меня для тебя отличная задачка. Во-первых, этот ребёнок, — я указываю на мальчика, стоящего в очереди, — мечтает о снежной пушке. Ты можешь это устроить?
— Уже готово.
— Отлично. — В мыслях ставлю себе заметку найти такую пушку перед уходом, потому что поддельные Санты всё равно остаются поддельными, какими бы убедительными они ни были. — А теперь к делу. Для себя я хочу кое-что другое. Извинение. Прямо сейчас. Настоящее. Искреннее. Это моя исповедь, а ты — мой священник.
Без тени сомнения он отвечает:
— Я весь внимание.
О, он хорош.
Я даже слегка теряю равновесие, но быстро возвращаюсь к делу. Я на миссии.
— Я… хочу извиниться за себя.
— За себя?
— Да. За то, как я себя вела. За то, что винила свою маму в том, в чём она не виновата. За… каждое плохое Рождество, которое я приписывала несуществующему проклятию, придуманному в собственной голове. Нужно было просто держать себя в руках. Это не было ничьей виной, что Рождество иногда бывает паршивым. Ни маминой. Ни… даже святого Санты Николаса.
Он тихо смеётся. Такой милый звук.
— Меня? — уточняет он.
— О, нет, не тебя, — я машу рукой, тоже смеясь. — Другого Ника. Моего Ника.
Моего Ника. Звучит неожиданно правильно.