Роковой год цесаревича Николая: читать начало книги онлайн

11–12 мая. Красное Село

Непролазной грязью встретило Красное Село мокрых преображенцев. Лагерные сборы — изумительно веселое время, но если небо представляет собой грязную половую тряпку, которую беспрерывно отжимают тебе на голову, то настроение может слегка испортиться.

Солдаты в бывших белых, а ныне коричневых гимнастерках месили жидкую глину, пытаясь разбить палатки, но неподъемные тенты, напитанные грязевой суспензией, никак не желали держаться на шестах. Сильный ветер делу тоже не помогал. «Ну же, ребята, поднажмите! — уныло командовали офицеры, выливая воду из фуражек. — Наши матки — белые палатки!» Однако даже сам Шерлок Холмс, за приключениями которого Ники следил на протяжении последних семи лет, не смог бы отыскать на этих тентах ни единого светлого пятна.

Авгиевы конюшни больше подходили для ночевки, чем то болото, в которое превратилась сегодня летняя воинская столица Российской империи.

Цесаревич приказал солдатам бросить безнадежные палатки и разместиться на ночь в лагерных столовых, представлявших собой просторные навесы на кирпичных столбах, с длинными белыми столами и лавками. Не идеально, но хотя бы сухо.

Позаботившись о подопечных, Ники наконец смог заглянуть в свой старый барак, в котором он останавливался каждый год на время летних учений. Домики преображенских офицеров выделялись среди прочих ярким русским стилем — петушками и гребешками. Интерьер барака каждый оформлял по собственному вкусу. Ники не одобрял стремление некоторых офицеров заполнить комнаты зеркальными шкафами, мягкими кушетками и персидскими коврами, — это же военные сборы, а не «Тысяча и одна ночь»! — и свой домик обставил по-спартански: узкая солдатская койка, письменный стол, несколько стульев и фотографии прошлых учений на стенах.

После всех сегодняшних испытаний очень хотелось спать, но цесаревич побрел под дождем дальше, к Безымянному озеру. Здесь в окружении пышных берез и высоких сосен располагался деревянный Красносельский театр — с большими окнами, фигурными колоннами, ситцевым занавесом в цветочек и люстрой в виде парящего орла, держащего в лапах на цепях большой лавровый венок. Ложи в зале были украшены золоченой резьбой по дереву, изображающей рапиры, мушкеты, знамена, щиты, победные трубы и лавровые венки. Спектакли давались только для военных. Гражданские не могли сюда попасть ни за какие деньги.

Ах, летний театр, с его легкими пьесами, беспечными радостями и надеждами!

Здесь, в Красносельском театре, четыре года назад Ники без памяти влюбился в Матильду.

Юная Матильда, в кудрявом белом парике, играла статуэтку пастушки, которую вывозили на сцену на особой подставке. От аплодисментов зрителей фарфоровая пастушка оживала. Это был первый акт «Пиковой дамы» — и первый акт романа цесаревича и балерины.

Ники ходил как в чаду. На полигоне, глядя пустыми глазами на построение роты, напевал:

Он стал часто бывать на репетициях. Садился в царской ложе, совсем рядом со сценой, и болтал с Матильдой, пока другие танцевали.

Она была умная, веселая и уверенная в себе. И красивая, как панночка из «Тараса Бульбы». Как-то раз он написал ей: «Вспомни Тараса Бульбу и что сделал Андрий, полюбивший польку». А в голове крутилось: «А что мне отец, товарищи и отчизна! Отчизна моя — ты! Вот моя отчизна! И все, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!»

В Восточном путешествии, сгорая в лучах безжалостного тропического солнца, Ники вспоминал прохладную уборную Матильды на первом этаже Красносельского театра, пахнущую духами, розами и сосновой смолой. Окна гримерки выходили на Царский подъезд и фонтан, сияющий закатной радугой. Ники представлял, как он несется верхом во весь опор по прямой дороге, ведущей к театру. Любимая машет ему из окна. Молодецки соскочив со своего рысака, он быстрым шагом идет к Матильде — и…

…Сверкнула молния. Черное небо загрохотало. Ливень хлынул с новой силой.

Цесаревич очнулся.

Все это осталось позади — фарфоровая пастушка, розы в гримерке, прогулки вдоль Безымянного озера, его китель на ее плечах…

Ники поднялся по мокрым ступеням театра. На двери висел громадный ржавый замок. Окна уборной Матильды были наглухо закрыты серыми, наспех сколоченными щитами. Фонтан молчал. Летний театральный сезон начнется только в июле.

Запустение, тоска и одиночество лились с неба вместе с дождем.

Ночью Ники почти не спал. Гроза бушевала над Красным Селом. Трещали крыши, ломались деревья. Цесаревич беспокоился за солдат в столовых, открытых всем ветрам, но еще больше — за театр. Это самое высокое здесь сооружение, вдруг в него ударит молния, и театр сгорит вместе со всеми воспоминаниями, как фотографии в камине Матильды?

К утру гроза утихла. Не допив кофе, Ники запрыгнул на своего гнедого орловца и бешеным галопом помчался к Безымянному озеру. Фух, обошлось. Театр стоял как ни в чем не бывало. А значит, летнему сезону быть!

Следующие два часа прошли в командирских хлопотах — цесаревич подбадривал продрогших солдат, пробовал полевую кухню, — и Ники едва успел на Волхонское шоссе к полудню.

Он издалека приметил экипаж Матильды. Хозяйки в нем не было. Балерина собирала одуванчики на полянке возле сенного сарая — места тайных встреч и первых признаний юных влюбленных.

Услышав стук копыт, Матильда повернулась. Черное пальто, черная шляпка с густой вуалью, черные перчатки и ослепительно желтые цветы. Такой предстала перед Ники его маленькая пани — в последний раз.

Цесаревич спрыгнул с рысака. Сердце сделало кульбит.

— Матильда…

Она подняла вуаль — в черных глазах плескалась бесконечная печаль. Ники думал, что будет рад увидеть страдания бывшей возлюбленной, но оказалось, что это чертовски больно.

Он инстинктивно потянулся к ней, хотел обнять, поцеловать, утешить — но Матильда отшатнулась, как от удара:

— Ты теперь помолвлен, Ники.

Между ними незримо стояла Аликс.