Ростки под гнётом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Торвин же, напротив, не утруждал себя молчанием. Смачно отхлебнув из кубка, он шумно сглотнул, словно нарочно смакуя каждую каплю, а затем, не стесняясь, звонко рыгнул, небрежно вытирая рот тыльной стороной ладони. В густых усах его блеснули капли вина, а на пухлом лице расползлась самодовольная, сальная усмешка.

— Еще раз благодарю, Саладор. Общество Северян губительно для моего настроения, — произнесла Елена достаточно тихо. Так, чтобы ее слова мог услышать только посланец с Востока. Мужчина усмехнулся ее словам, ничего не отвечая. Они друг друга поняли. Даже до Саладора дошло на второй встрече с Яковом, что тот любезным и дружелюбным нравом не отличался. Спутники прошли ближе к своим местам, поднявшись на небольшой постамент.

Столы ломились от еды. В честь инаугурации Эгрона, сына почившего царя Ланна, столичные казначеи не поскупились на празднество и выделили достаточно золота. На массивных столешницах из гренадила, ровными рядами стоявших вдоль тронного зала, ожидали гостей блюда из барана и кабана, сдобренные базиликом. Учуяв запах мяса, Елена осмотрела зал. Доброе стадо овец было загнано и убито для того, чтобы накрыть хороший стол в честь правителя. Самого Царя в зале еще не было. Он должен был появиться с минуты на минуту. Верховный Законодержец сначала должен собрать всех четырех помещиков возле трона, дабы те стали свидетелями восхода на престол нового Царя. Затем, каждый должен будет поцеловать руку нового Владыки. И после того, как все находящиеся в зале дворяне преклонят колено вместе с князьями, можно будет приступать к пиршеству. Но едва ли это остановило гостей, которые уже начали приступать к угощениям.

Наконец, массивные двери тронного зала отворились. Два стражника, облаченные в золотые доспехи, единым движением встали по разные стороны прохода и поставили рядом с собой золотые копья, звонко стукнув по полу. В зале раздался переливчатый звон горна, музыка, призывающая к тишине. И гости тотчас стихли, а бард перестал петь. Через парадный вход вошел Верховный Законодержец. Это был рослый пожилой человек, облачённый в длинное белоснежное одеяние, полностью закрывавшее его тело, спускаясь от шеи до пят. Его чуть склонившуюся вниз голову украшал блестевший в свече множества свечей золотой головной убор, похожий на высокую удлинённую шапку.

Он медленно шёл вдоль столов, не обращая внимания на гостей. Взор Валия был устремлен куда-то вперед. Казалось, он смотрел лишь на трон. Но затем, его тёмные глаза вдруг обратились на Елену. В них княгиня увидела тяжесть, скорбь и печаль. Казалось, он был единственным из присутствующих, кто скорбел по почившему царю. Но было в его облике что-то еще. Верховный Законодержец выглядел так, словно нёс на своих плечах тяжкий груз и чувствовал себя безмерно виноватым перед кем-то. И, может быть княгине показалось, но как только Валий заметил её среди помещиков, на лице пожилого мужчины мелькнула тень улыбки. Мрачной и вместе с тем сострадательной.

Пока Валий направлялся по пустому проходу к трону, князья вместе с Владычицей Запада спешно заняли свои места. Елена сделала несколько шагов, и тут же оказалась у черного стула. Перед князьями и княгиней уже был накрыт длинный стол, где царя и его волеизъявителей уже ожидали угощения. Законодержец поднялся на возвышение и, встав перед гостями, раскатистым, точно гром, голосом объявил:

— Пред Отцом И Матерью, властью Их, нарекаю Эгрона, сына Ланна, из рода Кальдрим, верховным правителем Меридиана, изъявителем Воли Богов, Наместником Душ, Покровителем помещиков. Приглашаю его взойти на трон. Да здравствует Самодержавный Царь, да будет его правление долгим и радостным для всех нас! — слова верхового законодержца не менялись на протяжении всего времени его службы. Менялись лишь имена восходящих на престол царей. Сам же законодержец внешне напоминал Елене одного из тех старцев, которых она замечала во время своих поездок по деревням. Им было около трехсот лет, и они могли рассказать многое об истории Меридиана. Они видели немало царей, и могли сосчитать, сколько раз трон государства освобождался, и вновь оказывался занят.

Когда в зале появился Эгрон, стены главного Замка заполнила тишина. Елена стояла рядом с Торвином, тем самым замыкая число господ, находившихся возле трона Меридиана и ожидавших владыку. Она чувствовала на себе пристальные взгляды гостей. Казалось, даже слышала перешептывание в зале. Ведь где это видано, чтобы среди помещиков находилась женщина, когда нет на то весомой причины?

Ее мать, Княгиня Рейна, появилась в Столице самолично только после смерти князя Джиора. Тогда царствовал отец Эгрона, Ланн, и он запретил любые споры и высказывания касаемо его волеизъявителей в частях Меридиана. Остальным помещикам оставалось только перешептываться в своих покоях, да посылать друг другу воронов с письмами, полными претензий и грязных сплетен.

Однажды, подобные действа привели к восстаниям — градус недовольства рос, несмотря на запреты Царя. Все происходило в тишине и тени, скрываясь ото всех и от того довольно внезапно, словно случился прорыв. И ближние части к Западному Замку — Северные и Южные — объявили гражданскую войну, пытаясь свергнуть и убить пришедшую к власти на Западе княгиню Рейну. Елена была еще совсем ребенком, и все же помнила те события. Она видела из высокой башни, как боролась её мать, как блестели золотом её косы, покуда меч княгини рассекал воздух и покрывался кровью. С безвременной кончиной ее матери, запрет на обсуждение подкрепили законами. Сплетни и любого рода разговоры, оскверняющие помещиков, или же призывы к атакам на соседние земли карались ничуть не мягче, чем убийства. Любое неповиновение каралось смертной казнью. Но цари на то и цари, чтобы менять законы с приходом к власти.

Елена помнила царя Ланна, как будто видела его перед собой. Высокий, плотный мужчина, чья широкая спина и массивные плечи внушали уверенность и силу, стоял перед ней, словно олицетворение самой королевской власти. Его светлые волосы, ниспадавшие волнами до плеч, казались частью золотой короны, которая будто бы сливалась с его прядями, делая её неотделимой от сущности самодержца. Голубые глаза царя были ясными и глубокими, в них светились мудрость и доброта, как у человека, несущего тяжесть власти, но не утратившего человечности. Его улыбка, мягкая и искренняя, лежала на губах, словно он никогда не позволял суровости затмить тепло, которым он щедро одаривал окружающих.

Когда юная княжна Елена, тогда всего тринадцати лет от роду, склонилась перед ним и прикоснулась губами к его царскому перстню, Ланн сразу же протянул свою большую, тёплую руку и легко поднял её на ноги. В его движениях не было высокомерия — напротив, он поднял её так, будто считал равной, достойной внимания и уважения.

— Ох, как бы я хотел, чтобы у меня была дочь, — прогремел в стенах светлого, залитого теплым полуденным солнцем тронного зала его хриплый, но ласковый голос. — Такая же красивая и умная, как ты, дитя. Она была бы прекрасной царицей.

Его слова запали в душу Елены, тогда ещё девочки, испуганной блеском и величием двора. Она помнила, как его светлые глаза изучали её, склонённые в добродушной задумчивости. Ланн казался ей исполином, защитником, который мог вместить весь мир в свои объятия.

Рядом с царём стоял его сын, тогда ещё подросток. Долговязый, нескладный, он выглядел скорее тенью своего великого отца, чем наследником его славы. Золотой кафтан блестел на нём, но не скрывал резких, угловатых черт. Эгрон держал руки за спиной, с холодным, почти брезгливым выражением на лице, глядя на княгиню и её дочь, приехавших из Запада. Взгляд его больших серых глаз был наполнен высокомерием и скрытой ненавистью. Когда его отец произнёс тёплые слова о Елене, мальчишка стиснул зубы так, что это было видно. Гримаса злости исказила его лицо, сделав его почти уродливым. Это выражение говорило о его желании избавиться от той доброты, которая, как он считал, делала отца слабым.

Но прошлое, как это часто бывает, рассыпалось, словно пыль, стоило ему лишь приблизиться к настоящему. В одно мгновение Елена снова оказалась в настоящем, в тускло освещённом тронном зале. Ветер, проникший сквозь щели окон и приоткрытые двери, шевелил пламя факелов, заставляя их плясать, как неугомонные призраки. А перед Еленой возник сын Ланна — нынешний Царь Эгрон.

Первое, что бросилось княгине в глаза, это резкий контраст с его отцом. Взгляд Ланна, такой добродушный и светлый, не имел ничего общего с угрюмым, тяжёлым выражением серых глаз Эгрона. Его лицо, худое и угловатое, напоминало о недостатке внутренней силы, которой всегда был полон отец нынешнего Государя.

Корона на голове Эгрона казалась слишком большой, неестественно громоздкой, как если бы он был недостаточно велик для неё. Чёрные волосы, спутанные и неухоженные, лишь усиливали это впечатление. Губы, тонкие и бледные, изогнулись в язвительной усмешке, не оставлявшей в том сомнений. Елена, склонившись, без какого-либо удовольствия прикоснулась губами к зелёному перстню на его мизинце, минуя чёрное, как тень, кольцо на безымянном. Его ладонь была грубой и шершавой, и от неё веяло ледяным равнодушием.

— М-да, нынче присылают кого ни попадя, — произнёс Эгрон, его голос скрипел, как несмазанные петли. За его спиной мелькнула странная тень, словно чёрный дым. Помещица успела заметить её прежде, чем та испарилась.

Елена выпрямилась, пряча руки за спиной. Слова царя обрушились на неё, как пощёчина, но лицо девы оставалось неподвижным. Лишь внутри всё кипело. Она смотрела на Владыку, но в памяти продолжал всплывать образ Ланна — доброго, сильного, настоящего Царя. Эгрон же был извращенным фантомом своего отца, чёрным, испорченным и изломанным. И всё, что было в нём, казалось Елене усмешкой над величием, которое некогда олицетворял его отец.

— Князь Еферий отправил меня сюда ввиду важных дел, которые требовали его безотлагательного вмешательства, Ваше Величество, — отчеканила Елена. Пальцами она старалась растереть проступивший пот на своих ладонях.

— Охотно верю вам, Княгиня. Охотно верю, — усмехнулся Эгрон, его голос звучал лениво, почти насмешливо, будто он играл с собственными словами, смакуя их. Бросив на Елену последний, цепкий взгляд, он отвернулся и направился к трону.

Над ним развевалось знамя, но не из ткани, сотканной умелыми руками мастериц, а из самой магии. Оно парило в воздухе, мерцая живым светом, будто созданное из множества искр. В центре — огромный серебряный лев, его голова, массивная и монументальная, соединяла воедино четыре цветные части круга: черную, красную, синюю и огненную — символы земель Запада, Юга, Севера и Востока. Этот зверь стал новым знаком Эгрона, знаком его власти.

Раньше, при Ланне, там парил белый ворон — мудрый, проницательный, оберегающий. Теперь же его место занял лев, разевающий пасть в беззвучном рыке, словно пытаясь доказать своё превосходство.

Вспышки факелов отражались в знамени, заставляя его переливаться то холодным серебром, то алым заревом, словно в нем пульсировала сама кровь Меридиана. Но даже среди этого ослепительного великолепия Елена чувствовала что-то неестественное, почти показное.

Создать подобное знамя мог лишь маг невероятной силы, тот, кто имел доступ к неисчерпаемым источникам энергии. Подобные иллюзии — пустая трата магии, которой в Меридиане и без того не хватало. Елена знала, что крестьянам были неподвластны сложные заклинания без жертв, без дорогих артефактов или редких элементов, хранивших силу. И все же здесь, в этом зале, магию разбрасывали, как золотую пыль на балах, лишь бы показать величие нового Владыки.

Но если золото можно добыть, то с магией всё иначе. Её запасы не бесконечны.

— Да благословят Отец и Матерь Царя Эгрона! Да принесёт он благо Меридиану! — раскатистый голос Якова пронёсся по залу, словно удар медного колокола, заставляя гостей, ещё занятых разговорами, обернуться.

Он поднял свой бокал с вином. Рубиновая жидкость вспыхнула в свете факелов, отливая кровавыми бликами. Стоя по правую руку от Владыки, Яков выглядел почти торжественно, но в его облике читалось не столько благоговение, сколько нечто иное — угодливость, смешанная с расчётом.

Его губы растянулись в широкой улыбке, обнажив крепкие, слишком ровные зубы. Но в этом выражении не было тепла, не было искренности — только холодный, тщательно выверенный жест, который, казалось, предназначался лишь одному человеку в этом зале. Княгиня видела подобные жесты прежде — у псов, пресмыкающихся перед хозяином, у волков, осторожно подбирающихся к более сильному зверю в стае. Это был не радостный оскал союзника, а заискивающий, подчинённый знак хищника, готового, если потребуется, впиться клыками в глотку того, перед кем он сейчас склонился.