Индекс Франка: читать начало книги онлайн

Пара тихих булькающих звуков с той стороны, где стояла медсестра. И сразу стало непривычно тихо. Подложка клинитрона опала, перестав трепыхаться. Платонов аккуратно прикоснулся пинцетом к сосуду, Лена нажала кнопку — и только шипение. Пациентка не отреагировала.

— Не знаю, какая тут связь — но надо запомнить, — сам себе сказал Виктор. — Продолжаем, а то её скоро на нас уронят.

Через пару минут всё было закончено. Пока Лена заново формировала повязку, Виктор избавился от окровавленного фартука и нарукавников, хотел оглянуться, но не смог. Наоборот, заставил себя уйти поскорее, оставив пациентку на попечение дежурной смены.

Уже в коридоре он вспомнил, что не сказал Лене «спасибо» за такую своевременную помощь. Надо было, конечно, попросить, чтобы она не увозила коагулятор в операционную, оставив его до утра в реанимации — но заходить обратно не было никакого желания. Он просто чувствовал, что Лена именно так и поступит — и доверял ей в этом.

Войдя в ординаторскую, Платонов взял историю болезни, открыл на нужной странице, быстро черканул дневник, описал остановку кровотечения, и отодвинул от себя, словно страницы были испачканы в кровавой пене. Скрипнув зубами, он сделал несколько шагов по небольшому кабинету, глядя под ноги.

— Я просто не смогу, — отчётливо в тишине ординаторской сказал он, глядя в экран телевизора, где без звука шли какие-то новости. — Не смогу. Это невозможно.

Он развёл руками, словно разговаривая с невидимым собеседником и показывая всю степень своего неприятия, медленно и отчётливо покачал головой. Потом вернулся на место, взял из лотка принтера лист бумаги и написал на нем точно по центру и чуть ниже середины, оставив место для «шапки»:

«Рапорт».

Правильно было, несомненно, написать «заявление», но Виктор и не подумал исправить. Он прикрыл глаза на секунду, потом вздохнул и добавил к заголовку:

«Прошу освободить меня от…»

Платонов споткнулся на этой фразе. Взяв со стола ручку, он абсолютно точно знал, что хочет сказать — а вот как начал выводить слова на бумаге, словно растерялся в формулировках. И это несмотря на то, что писал он всегда лучше, чем говорил.

«Прошу освободить…»

— От чего?

Виктор не заметил, как начал медленно раскачиваться на стуле, подбирая слова и отмеряя их размер и точность, словно метроном. Правда, видеть его в этот момент не мог никто — в ординаторской он сейчас был один.

Не найдя подходящих слов за пару минут, Платонов отложил ручку, встал, открыл окно, тягуче вдохнул свежего воздуха, закрыл глаза.

Захотелось встать на подоконник и перелезть в больничный парк — благо, этаж был первый, не выше метра высоты до бетонной дорожки вокруг здания. Выпрыгнуть и уйти к чёртовой матери от этого всего — от полных палат, от кричащих на перевязках пациентов, от накатывающего волнами запаха синегнойки, от пресной дежурной овсянки с каким-то нереально вкусным черным хлебом… Хотя, пожалуй, ради этого хлеба можно было и задержаться.

С горы бодро скатилась белая «Газель» с надписью «Кардиологическая реанимация» вдоль борта — судя по всему, водитель неплохо знал спуск с коварными поворотами. У развилки двух дорог — одна к общему приёмному отделению, другая к ожоговому — водитель выбрал первое направление, проехав прямо у Виктора перед глазами. Фельдшер на переднем сиденье, собираясь откусить от пян-се в прозрачном пакете, увидел в открытом окне Платонова и замер с открытым ртом. Виктор еле заметно подмигнул ему и закрыл окно, словно боясь, что острый запах корейского супер-пельменя долетит до ординаторской.

— Представляю, что у них в кабине сейчас… — покачал он головой, поворачивая ручку до упора. Возвращаться к столу не хотелось — там лежал этот проклятый, не желающий никак сочиняться рапорт.

Платонов вообще многое здесь продолжал называть военными терминами. Вместо заведующего отделением у него был начальник, вместо заявлений — рапорты; дежурства проходили в категории «нарядов» — и это уже спустя почти два года после увольнения из госпиталя. Армия и её порядки были в крови и не собирались её покидать. Он по-прежнему говорил: «Отставить!», когда хотел кого-то или что-то остановить; старался максимально просто и понятно выстраивать фразы в общении с сёстрами и пациентами («У подчинённых после общения с тобой не должно оставаться никаких вопросов. Если же вопросы всё-таки есть — то идиот не они, а ты», — любил говорить один из начмедов госпиталя, при которых Платонову довелось служить).

…«Скорая» хрюкнула у шлагбаума, требуя выезда с территории. Платонов вздрогнул и понял, что простоял у окна, держась за ручку, несколько минут. У бригады хватило времени выгрузить пациента и убыть на следующий вызов. Едва за «Газелью» опустился шлагбаум, водитель на ней включил «люстру» и дал форсаж. Автомобиль резво поднялся в горку; спустя пару секунд его скрыли деревья.

Виктор вздохнул, вернулся за стол, но продолжить написание рапорта ему не дали. В дверь постучалась Люба, молоденькая дежурная медсестра, годящаяся Платонову в дочери.

— Тут к Марченко… Пришли, в общем… Я просто не знаю, можно или нет. Я никогда ещё такого…

— А подробней? — уточнил Платонов.

— Поп, — коротко сказала Люба.

— Что? — всем телом повернулся в кресле к двери Виктор.

— Не «что», а «кто», — уточнила медсестра. — Поп. Священник. Настоящий, в рясе.

Виктор приподнял брови, кинул взгляд на недописанный рапорт, вздохнул и встал с кресла.

— Это интригует, — сказал он. Медсестра отошла в сторону, пропуская доктора в коридор.

— В четвертой палате, — уточнила она, когда Платонов двинулся по коридору выяснять, кто же тут приглашает священников. Виктор махнул рукой — мол, у нас женщины пока что только в этой палате и лежат, — но уже и так было понятно, где в отделении происходит нечто из ряда вон выходящее.

Меньше всего он ожидал увидеть здесь священника, хотя понимал, что часть пациентов в нём временами нуждаются. Далеко не ко всем из них приходили родственники или знакомые; лежали они неделями, а порой и месяцами, в тоскливом сером одиночестве, которое скрадывал чей-то телевизор на подоконнике да две-три книги в шкафу постовой медсестры. Изредка ему попадались «Библии» на тумбочках, иконки; один даже молился целыми днями, стоя на коленях у кровати — и отвлекался только на перевязки да на приём пищи. Но вот так, чтобы настоящий, как сказала Люба, поп, да ещё в рясе — нет, такого ещё не было.