Индекс Франка: читать начало книги онлайн

Разговор об этом случился, когда Платонов упомянул в числе прочих одного курсанта из их группы, считавшего себя по происхождению едва ли не татарским князем. Он был несколько старше всех в группе, где учился Виктор, и часто позволял себе выпивать. Преподаватели быстро сообразили, что к чему, и перестали ему доверять ответственных пациентов и какие-либо манипуляции; сам он был этому несказанно рад, перейдя полностью на бумажную работу в ординаторской — с охотой писал какие-то отчёты, заполнял таблицы и вообще, выполнял любые военно-методические задачи, максимально далёкие от лечебного процесса.

— В общем, твой сокурсник встал на скользкую дорожку, — дед все никак не мог отпустить от себя эту тему. — А потом будет, как я один раз в медкнижке солдатской прочитал… Жаль, давно это случилось, не было тогда телефонов с камерами.

— И что же там было?

— Нам, как и вам по сей день, привозили солдат из медпунктов — с разного рода ерундой. У кого панариций, у кого язвы трофические, стрептодермия… Мы мозги вправляли медикам в частях, тыкали пальцем в «Справочник войскового врача», показывали, где должна вся эта патология лечиться. Кто не понимал — тем могли и выговор объявить с нашей лёгкой руки. И вот там такие попадались, как твой любящий выпить коллега. А хочу заметить, что алкоголь — штука хитрая. Он из человека временами творческую личность создаёт, но не в плане работы, а наоборот, подсказывает, как от неё грамотно отлынивать, чтобы время на бутылку оставалось…

Виктор вспомнил всех своих начальников, что любили выпить. Такие грамотные отмазки от службы ещё стоило поискать — многоходовые, с честными глазами и правдивыми заверениями.

— И вот один повадился нам возить солдатиков из пригорода, из бригады спецназа. Соберёт человек десять с царапинами, головной болью, температурой тридцать семь и два, запихает всех в УАЗик и вперёд. Как-то он на меня нарвался в приёмном отделении. Сам пьяненький, улыбается так жалобно и книжку медицинскую одного из солдат мне протягивает. Запись в той книжке мне в голову навсегда впечаталась. «Жалобы на боли в области послеоперационного рубца правой подвздошной области. Диагноз: Острый аппендицит. Рецидив». И солдат, прооперированный мной лично два месяца назад — сидит на кушетке, смотрит на меня преданными глазами, а в каждом глазу по просьбе «Положите в госпиталь, служить не могу и не буду». Я как увидел этот «рецидив аппендицита», так и… Не сдержался, рапорт написал. Влепили ему служебное несоответствие. Чем это для него кончилось, не помню. Да особо и не интересовался. Но эхо этого рапорта долго ещё гремело по гарнизону. Сразу перестали всякую мелочёвку возить.

— Интересно, а выпивать стали меньше или нет? — уточнил Виктор. — Ведь хотелось бы именно этого результата.

Дед пожал плечами и отправил внука на кухню. Платонов соорудил деду два бутерброда — так, как тот любил. Один с маслом, второй с вареньем. Владимир Николаевич внимательно проверил полученный результат — чтобы хлеб был определенной толщины, чтобы масла не слишком много, чтобы варенье брусничное, а не какое попало; потом отхлебнул чай с молоком и поставил кружку на стол рядом со стопкой книг. Читал он в последнее время много, что, с одной стороны, радовало Платонова, а с другой — говорило о том, что ходить дед стал гораздо меньше, давала о себе знать спина. Когда-то, ещё будучи майором, он перенёс на ногах серьёзные проблемы с позвоночником, и это аукалось ему всю последующую жизнь.

Говорили они сегодня дольше обычного. Дед проголодался и предложил поужинать у него. Платонов, как выяснилось, тоже после приезда в отпуск из Академии, не перестроившись ещё на местное время, есть хотел всегда в самое неподходящее время — так они и принялись готовить в четыре руки. Нажарили картошки с колбасой, Виктор сделал салат из овощей. За рассказами об Академии перешли к чаю — тут и понадобились бутерброды. Во вкусах деда за последние лет пятнадцать ничего не изменилось; то же самое варенье, что раньше делала бабушка, теперь ему привозили многочисленные знакомые из деревень — все, что когда-то были его пациентами.

Виктор закрыл ноутбук, где раньше показывал деду подробности своей жизни в Академии, и сказал:

— Ты меня спросил в прошлый отпуск — помню ли я случай, сильно изменивший меня и моё представление о врачах, о хирургии. О медицине в целом. Разрушил, так сказать, до основанья, а затем… Хотелось бы тогда сказать, что это произошло в Академии, среди людей, чьим мыслям и рассказам веришь безоговорочно. За каждым из них «горячая точка», и если он читает лекцию об огнестрельных ранениях шеи на примере пятисот пострадавших, то не по каким-то чужим книжкам — всех этих парней в Чечне он прооперировал сам. А это, между прочим, сильно меняет представление о медицине. Я тогда решил — для себя — что это вопрос об уровне доверия своим учителям. Но я чувствовал, что есть в нём какой-то подвох, не нашёлся тогда с ответом.

— Не было подвоха, — не согласился дед. — Тебе просто надо было подумать и понять, о чём этот вопрос. Или о ком.

— Тут ты, безусловно, прав. Я попытался тогда проследить свою не очень длинную врачебную биографию. Уверял себя заранее, что время подобного события, наверное, ещё не наступило. Вспоминались какие-то сложные больные, долгие ассистенции; операции, чей ход порой оставался не ясен даже после их окончания — да, бывало и такое. Но неожиданно я понял, что этот самый случай прошёл у меня в категории глубоких личных обид, и я не уделил ему нужного количества времени для тщательного разбора. То есть я его, конечно, понял как хирургический прецедент — но психологическую роль не осознал и в большей степени хотел забыть, а не понять. А между тем, моральное давление я тогда испытал колоссальное…

Платонов пошевелил ложкой в чашке, закрыл глаза, на мгновенье, собираясь с мыслями — и заговорил вновь.

— Едва ли не в самом начале моей практики в гнойную хирургию поступил пациент — рядовой Роман Гладышев. Мало кого по именам запомнил оттуда, из «нулевых» — его и ещё человека четыре. Потому что не забывается такое… Рядовой попал сержанту под горячую руку, получил черенком от лопаты по плечу. Ситуация развивалась по всем канонам современной армейской медицины — сначала травму тщательно скрывали, а когда гематома плеча нагноилась, забили во все колокола. Вплоть до окружного начальства.

Привезли Гладышева к нам по приказу начмеда округа на шестые, кажется, сутки после драки. Он до этого в медпункте лежал. Там, как и положено в войсковом звене, делали бездарные компрессы с мазью Вишневского, потому что ничему другому обучены не были. Нас же при поступлении уверяли, что антибиотик ему кололи. Я с Гладышева трусы снял — на заднице ни одной точки. В общем, они этой мазью благополучно гематому превратили в абсцесс, и тот пополз по плечу вниз. Как говорится, гнойная хирургия всегда живёт по законам гравитации — всё постепенно перемещалось к локтевому суставу. До тех пор, пока он при малейшем в нём движении выть не начал…

Платонов взял один из бутербродов, сделанных для деда — тот, что с вареньем, — откусил с наслаждением, сделал несколько глотков чая.

— Чувствую, говорить много придётся, надо подзаправиться, — оправдал он свой поступок. — Тебе ещё сделаю… Короче, Гладышева они тщательно заинструктировали на тему «Откуда болячка взялась, понятия не имею». Мы про такое в анамнезах обычно пишем — «без видимой причины». Привезли его к нам просто классически — после обеда в пятницу. Ты понимаешь, что это такое. В больницы нельзя попадать в рабочие дни с семи до девяти утра и в пятницу после обеда. Одни уже ушли, другие ещё не пришли, кто-то рапорты пишет, кто-то пятиминутки принимает. Госпиталь вроде есть — а вроде его и нет. Дежурный хирург на месте, а в рентгене или в лаборатории уже все испарились; ни ЭКГ сделать, ни эндоскоп засунуть, если срочно надо. У военных с этим как-то попроще — графики, телефоны, приказы. На «гражданке», как я сейчас понял, просто трубку не берут.

Виктор на пару секунд задумался, вспоминая события почти десятилетней давности.

— Я тогда на месте был, — продолжил он после коротких размышлений. — Я вообще тогда был на месте каждый день, включая выходные — начальник в отпуске, а у меня на сорока койках человек пятьдесят лежало. Помню, что истории болезни брал с собой в перевязочную и дневники там сразу писал, пока в голове всё не перепуталось — нескольких перевяжешь, быстро черканёшь динамику, следующих берёшь, и так, считай, до самого вечера. Увидел руку Гладышева, пощупал — там все хлюпает от плечевого сустава до локтевого, повязка балычком слегка протухшим воняет — кому что, а мне именно так от мази Вишневского всегда чудилось. Кисть и предплечье тоже отёчные — и непонятно, то ли ему повязку тугую делали, то ли флегмона хочет ниже распространиться. Сам он какой-то бледненький, грустный. «Упал. Не помню, когда. Никто не бил…» Собственно говоря, рассуждать было нечего, все и так понятно — анализы взяли, анестезиолога позвали, на операционный стол положили. Сделал я все быстро, как учили, из трёх разрезов. Всё почистил, промыл, полутрубки вставил.

К вечеру душа у меня не на месте была за него. Я вернулся — это часов пять прошло, — посмотреть, как он отреагировал. Говорит, что рука меньше болит, но в целом не очень. Я на тот момент не особо напрягся — антибиотик назначен, инфузия идёт, чего хотеть за такое короткое время? И тут мне сестра анализы показывает. А в них — сепсис, просто как по учебнику. Понимаю, что критериев у сепсиса несколько больше, чем их можно увидеть в одном клиническом анализе — но это же интуиция, куда от неё денешься. Лейкоцитоз двадцать с лишним, «сдвиг влево», тромбоциты упали, СОЭ почти шестьдесят. Надо его в срочном порядке дообследовать. УЗИ, рентген. И началось. Выяснения по графику, кто дежурит, кто с кем поменялся, звонки, дежурная машина, специалистов привези, Гладышева в рентген оттащи — хорошо, что вся лучевая диагностика в одном месте.

Ближе к полуночи выяснилось, что сепсис можно на титульный лист выносить смело. Пневмония двухсторонняя, печень на два пальца из-под рёберной дуги, селезёнка увеличена. Я доложил ведущему хирургу о тяжёлом больном, диагноз сформулировал для доклада в округ и перевёл мальчишку в реанимацию. Пока, как видишь, придраться не к чему. Но я чувствую немой вопрос — зачем всё так подробно? Понимаешь, мне вдруг захотелось заново это, тебе рассказывая, пережить и проверить — а правильно ли я выводы сделал, правильно ли понял себя тогдашнего? Сам же рядовой Гладышев, когда сообразил, что происходит с ним что-то, уж прости за тавтологию, отнюдь не рядовое, выложил обстоятельства травмы, как на блюдечке. Про драку, про черенок от лопаты, все фамилии и звания.

Лежал Гладышев в реанимации несколько дней. Все по схеме — два антибиотика плюс метрогил, интенсивная терапия, анализы по два раза в сутки. Раны очистились, я уже готовился вторичные швы накладывать. И вдруг ухудшение — и не по ранам, а сразу по лёгким. Начальник реанимации приготовился его на «вентилятор» переводить.

Теперь маленькое отступление. Был у нас в госпитале на тот момент неплохой торакальный хирург, Краснобаев, в чине майора. Ты, наверное, уже не помнишь такого, его прислали через пару лет после твоего увольнения. Да и хорошо, что не помнишь — не та это личность, чтобы её часто вспомнить. Слегка пьющий, в меру скандальный; оперировал, правда, здраво, смело и тактически верно, мог и в живот по дежурству заглянуть — но любил везде и всюду по делу и без дела нос совать, особенно там, где дело его епархии касалось. Пульмонологи и фтизиатры плакали от него порой. Он и ко мне приставал — хотел принять участие в курации Гладышева. Я ему, собственно, не отказывал — но и он со мной почему-то вместе в реанимацию на перевязки не рвался, да и в историю болезни ничего писать особо не желал. Как сейчас любят говорить, независимый эксперт. Если что, его хата с краю. Все спрашивал меня постоянно про пневмонию у Гладышева, пару раз снимки смотрел, плевриты искал или абсцессы. А там нормально всё шло, в нужную сторону. Придёт в ординаторскую, посмотрит, пальчиком что-то потыкает молча, как будто таракана соскребает — и уйдёт. Есть такие хирурги — всегда таинственные, загадочные, смотрят в анализы, вздыхают и ничего не делают. Вот и он — ходил, ходил. А потом бац — ухудшение.

Ведущий собрал консилиум. Пришло нас по установочному приказу человек двенадцать. Все хирурги, инфекционист, начальники рентгенотделения, лаборатории и станции переливания крови. Особнячком присел ведущий терапевт. Не начинали, ждали начмеда. И тут явление Христа народу — входит Краснобаев…

Платонов покачал головой, представляя себе эту картину из прошлого:

— Просто чудеса какие-то. Мы его никогда таким раньше не видели — бушлат скинул чуть ли на пол и с ходу заявляет: «Мы его лечим, лечим — а у него ухудшение. Да потому что кое-кто, — и тут он на меня показывает, — проворонил у него повторное нагноение!» Я аж рот раскрыл и ничего сказать не могу. «Мы», понимаешь? «Мы лечим!» А все ко мне повернулись молча и смотрят — мол, реагируйте, коллега. Краснобаев тем временем к ведущему хирургу подходит и продолжает: «Там рука в гною плавает, ещё бы у него второй волны сепсиса не было. Сейчас вырастим плеврит, потом абсцессы в лёгких и начнём подвиги совершать. Можно было бы повнимательнее к пациенту отнестись!» И сел за свой стол с лицом героя. Я чувствую, что покраснел до состояния спелого арбуза, по спине пот льётся просто ручьями — и ни звука не могу из себя выдавить. Ведущий помогает: «Виктор Сергеевич, я думаю, нам имеет смысл прогуляться до реанимации и удостовериться, что вы вели пациента правильно. Но на всякий случай пригласите туда операционную сестру с набором инструментов». Меня его голос не то чтобы подбодрил, но как-то уравновесил. Я позвонил в отделение, пересохшими губами там что-то пробурчал — и консилиум в полном составе двинулся смотреть Гладышева.

Повязку я под придирчивыми взглядами снял сам — и ничего там не обнаружил. Обычные грануляции, мягкая, совсем невоспалённая рука. Сам пациент вполне нормально рукой двигал, сгибал — придраться не к чему. А Краснобаев вокруг скачет и пальцем всё в раны: «Вот же, вот! Вы что, не видите, там затеки кругом!»

И ведущий хирург мне говорит: «Виктор Сергеевич, чтобы развеять все наши сомнения — будьте добры, сделайте пункцию в паре мест. Если надо, чуть расширьте имеющиеся раны. Чем чёрт не шутит». Я взял в укладке шприц, набрал лидокаин, пропунктировал — ничего. Краснобаев не уходит. «Ниже, вот тут ещё, вот тут!». Я взял зажим, ввёл его неглубоко в рану, приподнял, попытался следом пальцем зайти — но там дальше некуда, заживает всё. Повернулся к консилиуму — руки в крови, маска сползла, — как бы спрашиваю, у кого ещё сомнения остались? Ведущий тоже на Краснобаева смотрит. А тот психанул и выбежал из реанимации, как пуля…

Платонов замолчал, подперев голову рукой.