— Байрам, — начал старик, глубоко вздохнув. — Тадж прав, я очень хорошо знал твоего отца. Он был участковым милиционером. Он хотел разоблачить спекулянтов, а как-то в этом деле был замешан и отец Нура. При задержании преступников твоего отца ударили ножом, и он умер.
— А мать?
— Мать ослепла от горя, а потом случился рак. Тебя — малютку — взял дядя, у них не было детей. Вот ты и вырос, не помня родителей.
Тихий, спокойный голос хозяина дома как бы околдовал меня.
— Все это можно чем-то подтвердить? — обратился я к старику.
— Можно, — ответил он. Дотянувшись до тумбочки, на которой были сложены одеяла и подушки, он выдвинул ящичек, вынул из него пакет, завернутый в газету и целлофановый мешочек.
Еще минута, и у меня в руках оказалась связка цветных карандашей и две стреляные гильзы.
Мне стало плохо. В глазах потемнело, сердце застучало громко-громко, на лице выступил холодный пот.
— Скажите, Адам Гулович, а какое отношение имеют эти карандаши и гильзы к истории с моими родителями?
Узловатая рука поправила тюбетейку на голове, погладила мою.
— Их нашли около того дома, где его ранили. Твой отец, видимо, до последнего мига не хотел стрелять в людей. Палил мимо или в воздух. Твоя мать зашила их в тряпочку и повесила тебе на шею. А в больнице, умирая, она попросила сохранить это как талисман.
Старик надолго замолчал. Потом вдруг сказал:
— Все это можно проверить в милиции. Там еще есть люди, которые помнят эту историю.
— Ну, зачем? Спасибо за все. Только я не знаю, как теперь быть с мамой: говорить ей обо всем этом или умолчать?
Старый учитель принес банку с медом, зачерпнул целую ложку тягучего янтаря, опустил его в пиалу. Лицо его прояснилось.
— А зачем тебе тревожить бедную женщину? Она так любит тебя. Ведь говорят же: не та мать, которая родила, а та, что воспитала. Она не переживет такого горя. Живите, как жили.
— Учитель!
— Да, сердце мое.
— А почему вы подслушивали у двери в день моего первого урока?
Старик смутился. Глаза его лукаво заблестели.
— Я боялся, что ты, зная всю эту историю, плохо отнесешься к Нуру. Алтынтадж мог многое натворить. Вот и пришлось сходить в разведку.
Говорить мне было тяжело — грудь будто опутали колючей проволокой.
— Ничего, — подбодрил старик, — это нервы.
— Гуль-ага, — тихо позвал я.
— Ой! — отозвался он.
— А нет ли у вас фотографии моего отца?
— Бай-баё! — воскликнул старик. — Есть, сынок, есть!
Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с фотографией, с которой на меня смотрел молодой мужчина в милицейской форме, он был чем-то очень похож на меня.
— Учитель, вы хорошо знали его?
— Отец очень хотел поступить на юридический факультет. И на эту последнюю операцию его не брали, сам напросился. И когда на него набросились преступники, он мог бы отступить, а то и отстреляться. Он был очень честным и гордым человеком, Байрам. Он и имя тебе дал Байрам, с тем, чтобы вся твоя жизнь была тоем, праздником. А оно, видишь, как обернулось… — Мы встретились взглядами. — Раньше, когда Нур был рядом с тобой, я не мог тебе рассказать об отце, боялся, как бы в тебе не возникла мстительность по отношению к мальчику.