С Алмазом мне было нелегко. Плохо разбираясь в музыке и геологии, я часто не мог ответить на его вопросы. Чтобы не ударить лицом в грязь, мне пришлось рыться в книгах, штудировать справочники.
Для Нура же я был живой энциклопедией. Рядом с ним я чувствовал себя человеком, обладающим огромным запасом знаний. В беседах с Ашировым мое самолюбие удовлетворялось, и я гордой поступью шагал домой. Ай да я!
Однажды Нур снова завел разговор о Карагырнак:
— А вот Якши Яманович говорил, что тот человек, который верит в Карагырнак, будет всегда счастливым.
Странное имя человека Якши Яманович[16] меня рассмешило. Я улыбнулся.
— Аширов, ты что говоришь?
— Я правильно говорю, учитель, — усмехнулся мальчик. Потом скорчил странную мину и сказал: — Смотрите, учитель.
Лицо его вдруг изобразило боль и страдание. Губы посинели, глаза закатились. Левая кисть втянулась в рукав пиджака, правая нога скрючилась, спина сгорбилась.
Передо мной стояло изуродованное существо, вызывавшее боль и сострадание. Уродец и есть уродец.
Мне стало известно, что одно лето, убежав из дома, Нур жил у какого-то колодца в пустыне, рядом со "священным" погребением, выпрашивая подаяния. Здесь-то он и научился всяким проделкам тунеядцев, кормившихся добротою доверчивых людей.
— Послушай, Нур, — сказал я ему, — но ведь ты настоящий артист! Нет, клянусь, я не шучу. Надо записаться в школьную самодеятельность.
Паренек недоверчиво покосился на меня. Сразу как-то помрачнел, замкнулся в себе, словно я насмехался над его искренними чувствами.
— Ладно, ладно, я пошутил, — поспешил я. — А кем бы ты хотел быть?
Но ответа не последовало. Мальчик разогнул спину, высвободил спрятанную в пиджак руку.
"А он действительно артист! — подумал я. — Это надо же, так тонко и так быстро изобразить попрошайку. Вмиг взял да превратился в уродца. И о Карагырнак, кажется, он говорил, подражая кому-то. Ну, Аширов, я вижу, ты замо́к с секретом. И к тебе особый подход нужен. Ну да я не спешу, а ты покажи себя".
Было понятно, что характер и поведение Нура могли оставлять желать лучшего. Круглый сирота, скитался по Каракумам и чужим людям, впитав в себя, видно, много такого, что и годами упорной работы не сразу в нем вытравить. Но подкупала его искренность, душевная щедрость, которыми он делился, не требуя ничего взамен. Улыбающийся, фантазирующий, он храбро шел на всякую трудность, не боясь бед и наказания. Но и хитрости в нем было достаточно. Правда, она была не злобной, а скорее озорной, показной.
Что делать, такова участь педагога детского дома. Получает ребенка из семьи, где родители лишены прав, и должен приложить все усилия, чтобы воспитать его настоящим человеком.
Несомненно, Аширов способный малый. Именно вот из таких вырастают толковые специалисты. Но и учителя для таких нужны, наверное, не такие, как я, а, может быть, такие, как Макаренко.
Однажды я вошел в корпус, чтобы посмотреть, как мои ребята готовятся к занятиям. Все было нормально: кто читал, кто писал, кто заучивал стихи. В одной из комнат девочки занимались рукоделием: вышивали национальные узоры на платьях.
А вот и комната, в которой жил Нур. Он что-то писал, лежа на кровати.
— Нур, — заметил я, — надо бы сесть за стол!
Он резко обернулся.
— Извините, учитель, но я иногда люблю так писать.
— Смотри, береги глаза. А чем занимаешься? Готовишься к урокам или так что?
Аширов растерялся. Бросил взгляд на меня, на свои записи и покраснел.
— Хорошо, пиши, не буду мешать.
И я хотел уже выйти из комнаты, мальчик остановил меня:
— Учитель, не уроки делаю, а пишу дневник.
— Правильно делаешь, это никогда не помешает. Пройдет время, а записи останутся.
Если говорить честно, мне очень хотелось заглянуть в дневник, но я понимал, что просить об этом нельзя.
[16] Нарицательное значение слов: якши́ — хорошо, яма́н — плохо.