— Многие большие писатели вели дневники. Ну, будь здоров, — попрощался я и переступил порог комнаты.
— Байрам Чарыевич!
Я оглянулся. В дверях стоял Нур.
— Учитель, — снова позвал он, — если хотите, посмотрите мой дневник.
Было видно, что это решение далось Нуру не сразу, во всяком случае, оно пришло не сегодня, не сейчас.
Я обрадовался, тронутый доверием мальчика, но и не спешил согласиться с его простодушным предложением.
Нур вроде понял мои сомнения, сказал просто и доверительно:
— Байрам Чарыевич, вы же писатель, вы все поймете правильно. Да и секретного здесь ничего нет. Прочитайте, я вас прошу.
Глаза Аширова были наполнены такой искренностью, таким призывом выполнить его просьбу, что я решился и взял дневник в руки. Он оказался увесистым. Страницы были старательно исписаны с двух сторон. Нур писал красиво, разборчиво, словно писарь военкомата. Но странное дело, в середине тетради я увидел два рубля. Как бы не замечая денег, я перевернул лист, второй, третий.
— Байрам Чарыевич, — вдруг донеслось до меня, — если хотите, прочтите все это дома.
— Спасибо, я так и сделаю.
А дома, переодевшись, вымыв руки, я тут же принялся читать написанное Ашировым. И с первых слов дневника во мне стали нарастать напряжение, непонятное беспокойство.
"По разговорам людей я знал, что мой папа получал небольшую зарплату, — писал Нур. — Мама шила, вышивала, ткала ковры. Папа иногда брал чемодан и куда-то уезжал. Как-то я попытался приподнять этот чемодан, но он оказался очень тяжелым. За обедом мама сказала отцу: "Смотри, как бы тебя не прихватили с этим… Кривого забрали, скоро суд". После обеда отец и мать снова говорили о том чемодане, но теперь очень тихо.
Однажды я пошел в школу в пиджаке, который мне подарил папа. Меня обступили ребята, спрашивали про обнову и разглядывали ее.
"Ты где ее взял?" — спросил Кутлы́, один языкастый хулиган.
"Я не вор, чтобы брать", — ответил я.
"Ты-то нет, а отец твой — первый спекулянт, это всем известно!" — крикнул Кутлы.
Я подбежал к нему, вцепился, и мы упали на землю.
Как-то, вернувшись из школы, я увидел, что милиционеры посадили в машину маму и увезли. Сестричка плакала. Ночевали мы у соседей. А потом пришел какой-то человек, и нас привезли в детдом. Об отце я так ничего и не знаю. О нем очень тоскую, а иногда и плачу… Папа! Где ты, дорогой мой, любимый папочка! Как я хочу увидеть тебя. Как я хочу поговорить с тобой и услышать твой и мамин голос. Я очень соскучился. Прошу тебя, ну, хоть приснись во сне…"
Дальше читать я не мог: слезы душили меня, и самому очень хотелось увидеть своего отца, поговорить с ним, посоветоваться. Джигит не должен плакать, слышал я с самого детства, но сейчас не выдержал и заплакал.
Мне было стыдно перед самим собой, но что делать, учитель я, джигит, но ведь тоже человек.
— Ты что, сынок? — спросила мама, заглянувшая ко мне в комнату.
— Ничего. Что-то затылок сдавило. Давление, наверное.
— Это нервы. Попей зеленого чая, пройдет.
— А что делал в таком случае отец?
— Всегда был очень добр с ребятами, помня, что они сироты. И ты не забывай об этом.
— Я о давлении, мама.
— И я о том же. Я сейчас принесу чаю.
Поужинав, я решил съездить к Адаму Гуловичу. Старый учитель принял меня, как всегда, радостно. Глаза его смотрели ласково, худые руки взволнованно то застегивали, то расстегивали пуговицу на рубашке.
Я рассказал ему о дневнике Нура Аширова. Хозяин дома потер затылок, надвинул на нос очки и долго рассматривал меня, думая о чем-то своем.