— Встань.
Алмаз поднялся.
— Ты слышишь, о чем я тебя прошу?
Ответа нет.
— Что случилось?
Левая щека парня дернулась.
Напрягаюсь, быстро листаю страницы журнала.
"Да ведь у него концерт", — успокаиваю себя, стараясь не смотреть в глаза ученика, и тут слышу голос Аширова:
— Учитель, ему сейчас очень трудно: его родители сегодня разводятся.
Что-то тяжелое и острое пронзило меня. Я посмотрел на Алмаза: щеки его вздрагивали, на глаза навернулись слезы. Левая рука вцепилась в парту.
Я встал, подошел, положил руку на плечо мальчика, не зная, что говорить. А он повернул ко мне лицо и поднял глаза.
— Алмаз, прости! — попросил я, чувствуя, как дрогнули у меня уголки губ. — Я не знал.
Но слезы уже катились по его щекам.
Класс молчал. Ни звука. И только соседка Алмаза по парте нервно искала что-то в карманах, а найдя, вложила в его руку носовой платочек. Алмаз не постеснялся поднести платочек к глазам, чтобы смахнуть слезы.
Я вздохнул так глубоко, что закололо в сердце.
— Будь джигитом, Алмаз! — призвал я и потом, помолчав, спросил: — А как концерт? Надо отменить?
Левая рука, сжимавшая платок, еще раз промакнула слезы на щеках, губы передернулись, и все мы в классе услышали твердое и уверенное:
— Я буду играть, учитель.
— Сможешь?
— Да.
— Молодец, дорогой.
— А вы придете?
— Конечно, и в своем новом костюме.
— Тогда я ничего не боюсь.
— И принесу тебе большой букет цветов. Принести?
— Принесите, учитель. Мне будет очень приятно.
— Вот и хорошо. А теперь расскажи о снеге, Марии Черни, о генерале, который во имя любви позабыл о своем воинском долге…
А вот и созрел тутовник. Это означало, что учебный год подошел к концу.
— Молодо́й человек! — окликнул меня кто-то в центре города. Я обернулся и увидел того самого врача-психиатра, который консультировал меня перед окончанием университета.
— Ну, как вы себя чувствуете?