— Они мне родные, — возразил паренек, кивнув в нашу сторону. — Я вас так ждал! Мне раньше говорили, что тот человек, который из-за вас в могиле, был плохим, и я верил этому. Но теперь я знаю, что это неправда. Человек, которого убили твои друзья, — Нур кивнул в сторону бритоголового, — был очень хорошим. Он жизнь не пощадил за других.
Паренек умолк. Его побледневшее лицо повернулось в мою сторону, а глаза о чем-то спросили у старого учителя. Взмахом руки Адам Гулович дал понять, что надо о чем-то пока молчать.
Мужчина и женщина сидели уронив руки между колен.
— Знаю, я виноват, — вдруг заговорил бритоголовый. — А в чем виновата мать? Почему ты хочешь, чтобы она страдала? Я понес наказание и искупил вину. За хорошую работу меня освободили досрочно. Слушать твои слова мне тяжелее, чем судебное обвинение, но что делать, видно, такая моя судьба. И я клянусь тебе, сынок, что до последних дней моих ты больше никогда и ничего плохого не услышишь обо мне. — Губы мужчины дрогнули, он смахнул с глаз кулаком слезу и вдруг, потихоньку сползая, встал перед сыном на колени: — Прости, прости меня, сынок… Я прошу тебя, вернись в родительский дом.
Мужчина оперся руками о пол. Видно, его сразила нестерпимая боль: лицо исказилось гримасой.
Дрогнул и Аширов. Он не ожидал, что отец встанет перед ним на колени.
Мне стало невыносимо тяжело, и я вышел из учительской, направляясь в кабинет литературы. Вскоре туда пришел и мой наставник.
Мы долго молчали. И опять, как мне казалось, яшули что-то хотел сказать, но так и не решился. Динь-динь — зазвенели гильзы.
— Яшули, — обратился я к нему, — вы что-то хотите мне сказать?
Старик повернул голову в мою сторону, потер затылок, улыбнулся и ответил:
— Я хотел сказать, что вы будете прекрасным педагогом, Байрам, так как сумели завоевать сердца двух таких сложных характеров, как Алмаз и Нур Аширов.
— И все же…
— И все же… — начал было старик, но тут его прервали.
Нас приглашали в учительскую, где уже находились директор и завуч. Они поздравили родителей и их сына со встречей, желая всего самого лучшего в их совместной жизни.
Бритоголовый пожал всем руку, а дойдя до меня, почему-то смутился, посмотрел на сына и поцеловал меня в щеку.
— Вот и хорошо, — прощаясь, добавил директор, — а формальности закончим позже, когда придете за вещами. До свиданья.
Ушел и Адам Гулович.
До ворот интерната мы провожали Ашировых вдвоем — я и Алмаз.
Но вот мы попрощались с Нуром и его родителями. Бритоголовый подошел ко мне. Кивнул головой и тихо сказал:
— Учитель, спасибо за сына. А за все остальное прости, если можешь. Но я в том не был виноват, случайно попал в это дело. Прости, сынок.
Ничего не понимая, я посмотрел на Нура. И тот опустил глаза.
— Пусть твоя мать живет долго, Байрам! — как бы благословила меня женщина, лицо которой было иссечено морщинами. — И прости нас, прости! Мы перед тобой очень виноваты!
И они пошли, взяв сына за руки. Так это делали когда-то мои родители.
— Учитель, — спросил Алмаз, — вы радуетесь уходу Нура?
— Да. А почему ты… — не договорив, остановился. Алмаз плакал. — Не надо, — попросил я его, — не надо. У тебя совсем другая судьба, мой мальчик. Еще пробьет и твой час.
— Нет, учитель, я так никогда не уйду. А если уйду, то только вдвоем.
Я понял, о ком говорил паренек, но не придал этому значения.
— Ты будешь музыкантом. Тебя, дорогой, ждет Московская консерватория.
Алмаз содрогался всем телом, а правая рука все махала и махала вслед товарищу по классу.
— Будь мужественным, Алмаз! — призвал я и совершенно неожиданно даже для самого себя предложил: — А если хочешь, переходи жить в нашу семью. Стань моим братом. Мама усыновит тебя.