— Конечно.
— Извини, Байрам, но ты поступил неразумно. Иди откажись от назначения.
— Я что — тронулся? Учительство — моя мечта.
— Ай, шайтан! Байрам, ты пойми, я боюсь, что ты загубишь свой талант, занимаясь ненужным тебе делом.
— Успокойся, Дурды. Все идет отлично.
— Да ты пойми, другие будут публиковаться, а ты с этими желтопузиками в каком-то Безмеи́не. Ты же можешь стать корреспондентом по Туркмении какой-либо центральной газеты. Вот твоя настоящая перспектива!
— Думаешь?
— Ты совсем верблюд или только притворяешься? Писать ты можешь, конечно, в любом месте, но Ашхабад — центр ученой и литературной мысли. Здесь возможность роста.
— У-у, какой ты умный! Ты сказал правильно: писать можно везде. Было бы желание.
— Ты помнишь, что сказал Горький?
— Что?
— "Талант, как драгоценный камень: его надо найти, отшлифовать, вставить в оправу и только тогда он засверкает".
— А что сказал Макаренко?
— Он много чего говорил. Но ты-то пойми, большому кораблю — большое плавание.
Я промолчал.
Дурды, видно, понял, что меня не переубедить, задумался.
Но вот он поправил куртку, разгладил джинсы, словно готовясь к выходу на сцену, и сказал:
— Ладно, я прочитаю тебе один монолог из моей пьесы, но если это плохо, ты не смейся. Договорились?
— Валяй, — ответил я, умолкая, ибо перед моими глазами снова всплыла связка цветных карандашей и гильзы. "Может быть, я действительно ошибаюсь? — подумалось мне. — А в школу напросился потому, что какой-то пунктик у меня? Может, и впрямь пойти и отказаться от направления в интернат? Ведь мне дали вызов из газеты…"
А гильзы, позванивая, купались в лучах солнца, словно воробьи в воде арыка.
— Меджнун[4], ты и есть меджнун, — неожиданно для самого себя произнес я вслух.
— Что ты сказал? — опешил Дурды.
— Читай, говорю, читай.
Он снял очки, протер, вынул из нагрудного кармана несколько листков, ручку, взмахнул ею в воздухе и напряженно произнес:
— "Тихо, ребята! Ведите себя хорошо, слушайте внимательно. Потом я каждого в отдельности буду спрашивать… Последняя парта, прекратите свою возню. Сегодняшняя наша тема называется… — Дурды запнулся, почесал затылок. — Ну, да… Тема понятна. Ты, черненький мальчик, будешь вести себя хорошо или нет? Почему ты сидишь, когда к тебе обращается учитель? А ну, скажи-ка мне, почему ты так плохо ведешь себя? Что не поделил с этой девочкой?"
Подражая голосу ученика, Дурды продолжил:
— "Товарищ учитель, это она сама обижает меня…"
Дурды умолк и посмотрел на меня, словно спрашивая: "Ну, как?"
— Материал, товарищ драматург, освоен слабо, — оценил я. — Мало мыслей, фактов, образности. Чувствуется, что автор пьесы плохо знает жизнь школы. Учитывая все это, считаем, что публиковать пьесу пока еще рано. С уважением и пожеланием новых творческих успехов, редактор журнала "Пионер"… — как бы читая ответ на пьесу, произнес я.
Дурды грустно посмотрел в мою сторону, пряча написанное в карман куртки.
[4] Меджну́н — одержимый.