— Ой, джан![3] — воскликнул маленький человек, имя которого было Ягму́р. — Ты что тут делаешь? Заболел?
— Да нет, так просто…
— Сюда так просто не приходят. А может быть, ты тогось, чуть-чуть? — И он покрутил пальцем возле виска.
— С чего это вдруг?
— Ты ведь поэт, а они всегда мозгами не в ту сторону.
— Это у тебя они не в ту сторону… — пробурчал я недовольно и поспешил попрощаться с неприятным человеком.
Направляясь к центру города, я старался забыть о цветных карандашах, гильзах и психиатре, но не так-то просто было это сделать. "А может быть, я действительно "тогось"? — думалось мне. — Ведь не может же здорового человека столько лет преследовать одно и то же виденье!.."
Оказалось, что может, да еще как. Спустя некоторое время тайна карандашей и гильз открылась.
Ах, как быстро летят годы! Вроде бы еще вчера мы закончили десятилетку и поступали в университет, а вот уже прошло пять лет. Казалось бы и не очень большой срок, а вот не сегодня завтра будет распределение, и мы, выпускники, разлетимся в разные концы республики. Что делать, такова жизнь!
На курсе нас двадцать восемь человек. Лучшим из всех для меня был Дурды́. Мы всегда находили с ним общий язык. Перед распределением он спросил: "Ну, Байра́м, куда хотел бы пойти на работу?"
— Учителем в школу, — ответил я.
Дурды не поверил. Очки его блеснули на солнце.
— Учителем? — удивился он. — Но ведь это чисто женская работа!
После распределения, когда я вышел из кабинета декана, Дурды, опередив остальных, подошел ко мне.
— Ну, а куда тебя направили?
— Куда хотел, — ответил я. — Где когда-то работал мой отец.
Я видел — Дурды волнуется. Взяв его за руку, я улыбнулся и повторил:
— В интернат, Дурды-джан, в интернат.
— Эх ты, верблюжонок, — огорченно вздохнул он.
— Спасибо.
— У тебя же прямая дорога в литературу. Ты — талант. Вах-вах, что на свете делается, а, что делается?!
Дурды, искренне огорченный, пошел прочь.
Прошло дня два. Я вышел из университета и направился к памятнику Неизвестному солдату, что был расположен рядом. Между высокими лепестками, отлитыми из бетона, метался огонь. Платком из зеленого шелка свисали над ним кроны карагачей и тутовников. Маленькие туи замерли, словно часовые на посту.
И тут я заметил Дурды. Брюки на нем были помяты, туфли грязны, куртка выпачкана чем-то белым.
— Привет, старик! — крикнул он развязно, приближаясь ко мне.
— Салам! — ответил я.
— Обиделся?
— Бывает. Что-то тебя не видно было эти дни?
Дурды стал протирать очки.
— Ты извини, Байрам, но я так и не могу понять, почему ты избрал педагогику. Тебя сбило с пути телевидение своими передачами о просветителях? Ведь ты — гордость курса, поэт!.. Ты сам-то хоть понимаешь, что наделал?
[3] Джан — душа, дорогой.