Еще вчера вечером я раз пять проверил, все ли положил в папку, которая осталась мне от отца. Утром я сделал то же самое — раскрыл ее.
— Не волнуйся, сынок, все будет хорошо, — успокаивала мама, подавая на стол завтрак.
Я надломил чурек, потянулся за сузьмой[6], но тут перед глазами всплыла связка цветных карандашей и гильзы пистолета.
Рука у меня дрогнула, ложка упала в тарелку, а глаза непроизвольно скосились в сторону папки. И я вдруг впервые почувствовал, что есть какая-то большая связь между карандашами, гильзами, папкой и интернатом.
"Какая?" — мысленно я спросил у мамы, заглядывая в ее глаза. И словно в ответ, она воскликнула, вытирая невольно набежавшие слезы:
— Как ждал этого дня твой отец! Как бы он был рад, провожая тебя на работу в школу. Он всегда говорил: главное, чтобы он любил людей, был бы к ним всегда добрым. Ну, сынок, пора, иди… Да благословит тебя аллах.
— Ты же неверующая.
— Конечно, но так уж ведется, сынок. Я очень волнуюсь за тебя, вот и говорю, что на язык попадется.
На дворе она забежала вперед и вылила передо мной кружку воды. Так раньше благословляли караванщиков, уходивших в дальний путь.
У интерната я встретил двух ребят.
— Здравствуйте, учитель! — сказал один из них.
Мне было очень приятно услышать эти слова. Я готов был расплыться в улыбке, но взяв себя в руки (учитель!), ответил сдержанно:
— Здравствуйте, дети!
А самому хотелось пуститься в пляс от счастья.
Прошел двор интерната, вошел в учебный корпус. А вот и знакомая учительская. Кажется, все в сборе. И директор, седой человек, тоже здесь. Рядом с ним сидел завуч. У него на левой стороне верхней губы виднелся большой шрам. Алтынта́дж — так звали завуча. С ним я познакомился, оформляясь на работу. Все внимательно слушали пожилого учителя с крутым крепким затылком.
— Здравствуйте!
Мне ответили по-разному, как видно стараясь не мешать старому учителю.
— Одним словом, — продолжал старый учитель, — если сам неуч, нечего хвалиться предками. — И вдруг утих, посмотрев в мою сторону. Лицо его напряглось, маленькие глаза буравили меня насквозь.
Опять тоненько звякнули гильзы, замельтешили цветные карандаши.
Весь внутренне сжавшись, я кивнул старому учителю, попытался улыбнуться. Но это была не улыбка, а скорее гримаса. По спине пробежал холодок. Что-то будет. Ох, что-то случится.
Мне сразу дали много часов по языку и литературе. И тут же хотели назначить классным руководителем. Но я отказался, считая, что для такой сложной работы у меня пока еще мало опыта.
Хозяин маленьких черных глаз, присутствовавший при этом разговоре, улыбнулся и тихо сказал:
— И в вороньем гнезде могут вырасти орлы… Если угодно, — добавил он, — я могу взять над ним шефство.
— Большое вам спасибо. Иметь такого опытного наставника, как вы, просто счастье, — поблагодарил я.
— Ну вот и договорились, — ответил хозяин черных глаз, посмотрев на директора.
Тот согласно кивнул.
В коридоре старик спросил меня:
— Байрам Чары́ев. Так, значит, вы и есть сын Чары Назарова?.. Очень хорошо! Да, такой человек и так нелепо погиб!.. О, эта жизнь…
— Папа погиб на фронте.
Старый учитель, мне показалось, вздрогнул, даже побледнел.
[6] Сузьма́ — процеженный творог.