Уходя, предложил:
— Прошвырнемся вечером в горпарк? Вдвоем.
— С удовольствием бы, — ответил я. — Но у меня работа…
— В ночь?
— Да. — И я рассказал о поручении бригадира.
— Не везет!
И по интонации голоса, и по глазам Ыхласа я понял, что он звал меня с собой в горпарк, то ли боясь своего одиночества, то ли надеясь, что со мной у него совсем по-другому, чем с кем-либо еще, пройдет вечер… И в душе я тоже пожалел, что не смогу пойти с ним.
А ушел Ыхлас — все думал я о нем… Что же это он так сломался? Наверное, совсем другие ребята возле него в общежитии, не такая, как у нас, бригада… А что, если поговорить с Суханбабаевым и с нашими парнями — чтобы перевести его, Ыхласа, к нам в бригаду? Стройучастки разные, но трест-то один!
С этой мыслью и отправился я на ночное дежурство…
Был вечер, и я неторопливо ходил по стройплощадке, поеживаясь от сырой прохлады. Раскачивались на ветру электрические лампочки на столбах, освещая штабели кирпича, груды досок, мешки с цементом, которые лежали отдельно под дощатым навесом.
Зияли черными пустыми глазницами еще не застекленных окон коробки строящихся домов, иные из которых стояли пока без крыш, да и стены не всюду были подняты до необходимого этажного уровня. От этих темных и холодных зданий веяло стылостью, даже тревогой какой-то. И ведь по-другому выглядят они днем при свете, под солнцем! И конечно, совсем по-другому дома станут смотреться в ночи, когда их окна засияют огнями, эти огни отразят уют и тепло обжитого человеческого жилья…
Сумерки сгущались, шум большого города постепенно делался тише.
Я пошел в прорабский вагончик, посидел там, согреваясь, и потом снова долго ходил по площадке. А вернулся в вагончик, поставил на электроплитку чайник. Пора было перекусить.
Уже дымился чай на столике, я резал хлеб, когда за тонкой стеной послышались чьи-то шаги…
Выглянул — человек шел к двери. Ко мне.
— Ыхлас?!
— Я это…
— Ты чего?
— Некуда податься, дай, думаю, загляну…
— И молодец! Тут, видишь, даже топчан с подушкой есть. Мне спать не положено, а ты — пожалуйста! Прикорни, если захочешь…
— Я, может, уйду еще…
— Садись, садись! Ужинать будем.
Я обрадовался: вдвоем на посту — не одному! И чего ему уходить? Пусть тут дрыхнет…
Говорили о том о сем… И опять подмечал я в облике Ыхласа какую-то взъерошенность, даже глаза, казалось мне, были у него другие: тревожный блеск не уходил из них. Отвечал он порой невпопад, словно бы погруженный в свои тяжкие, угнетавшие его думы.
— В армию бы уйти, — вздохнул он, — да вот снова комиссию не прошел, не взяли. Плоскостопие нашли.
— Да ничего ж не заметно по тебе!
— А они заметили…
— В Халач не ездил? — спросил я.
— Надо бы, а то мать обижается… Соберусь как-нибудь.
— Когда у меня отпуск будет — давай вместе махнем?