Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Но зубцы всё же какие-то странные. Вы не находите? Почему у них такие притупленные концы?

– Нахожу в этом манеру тогдашних мастеров, потому что как всякий образованный человек превосходно осведомлен об этом. Вижу, вам еще многое предстоит узнать о тех временах, Холмс. Вы, откровенно говоря, недостаточно готовы достойно представлять сторону Ее Величества на переговорах.

– Охотно уступлю это вам, коль вы такой просвещенный. Будете щеголять названиями, всё равно бездельничаете.

Я тешил себя надеждой, что если мне удастся рассказать ему еще что-нибудь историко-культурное, то он, увлекшись слушанием, забудет о своем опасном намерении. Мы спорили до хрипоты, пока я не убедился, что он упрям не меньше мистера Бэрнвелла. Поэтому мы договорились разделиться. Пусть он занимается, раз уж так решил, своей реставрацией, а я тем временем – своей. Освежу свою память. Ведь, если сказать честно, насчет Британского музея я погорячился. Того, что на Хипслип-роуд. Я только слышал, что диадема хранится именно там, но воочию ее никогда не видел. Как и Британского музея. Не доводилось мне еще побывать в нем. Но я очень много читал и продолжаю читать о всяких находках, которые отвозят туда. Их там, вероятно, уже так много скопилось, что диадему, приди я в музей, сразу и не отыскать. Понадобится несколько дней неутомимого рысканья по бесчисленным залам. Наш музей, краса Лондона, так грандиозен, так необъятен, что бессмысленно иметь с ним дело, всё равно нужного в бесконечной куче всего и вся не найдешь. Лучше я, как прежде, отыщу ту старую книжку, из которой давным-давно, еще в юности, почерпнул бесценные сведения о берилловой диадеме. Кажется, именно тогда я и встал впервые на путь культурного человека и больше уже с него не сворачивал. Если мне удастся ее отыскать (там есть и картинка, но что мне изображение, когда теперь я могу держать это величайшее сокровище в руках!), к приходу мистера Бэрнвелла мы будем готовы со всех сторон. Холмс приведет в порядок, как он его себе представляет, предмет торга, а я – интеллектуальную базу для наших аргументов в непростых переговорах с хватким дельцом. Я уже взялся откапывать дальний угол своего необъятного шкафа, где у меня скопились книги, включая самые детские, собранные еще до знакомства с Холмсом (сколько насмешек довелось мне выслушать, когда я перевозил их сюда!). Но звуки реставрации доносились до меня даже через плотно закрытую дверь комнаты Холмса. Громкие и резкие – они сильно отвлекали, а порой и вовсе пугали. Казалось, Холмс восстанавливает не диадему, а саму битву. Мои уши содрогались от разнообразных ударов – так бьют по щитам, доспехам и шлемам, но я-то понимал, что всё это достается несчастной диадеме. Только ржания коней недоставало, впрочем, его заменяли очень похожие выкрики Холмса, выражавшие нечто вроде веселого изумления. Видимо, его забавляло, какие неожиданные формы принимала диадема в ходе реставрации. Один раз я не выдержал и заглянул к нему. То ли не заметив моего присутствия, то ли нисколько не смущаясь его и не щадя моих эстетических привязанностей, Холмс с перекошенным от азарта лицом колошматил диадемой по каминной доске, подсовывал под ножку стола и запрыгивал сверху, прокатывался по ней креслом и вообще проявлял чудеса изобретательности. Я и раньше слышал, что работа реставраторов невероятно творческая, а теперь лишний раз убедился в этом. Честное слово, даже воины Генриха не выказывали такого озверелого рвения. Под его напором на моих глазах обруч принимал самые разнообразные формы, среди которых промелькнули и все остальные цифры, даже римские, и только вожделенного нуля достичь никак не получалось. Зато зубцы отламывались куда охотнее. С каждой следующей потерей я взвывал, будто отрывали мои собственные зубы, но Холмс успокаивающе твердил, что тупоголовый янки вряд ли сосчитал зубцы не только до битвы, но и до реставрации, и его вполне устроит, если оставшиеся будут распределены по обручу более-менее равномерно и симметрично. Главное, чтобы они не оказались полностью на одной стороне – допустим, все слева или сзади.

Однако даже в таком полуготовом состоянии диадемы бросалось в глаза, сколь внушителен размер обруча. Если он все-таки станет нулем или буквой «О», его диаметр будет просто огромен. Холмс, непривычный к труду реставратора и потому изрядно взмокший, остановился перевести дух от каторжной работы, и я заметил, что он тоже охвачен недоумением.

– Взгляните-ка, Ватсон, как измельчал наш век, – изрек он тоном непривычной для него возвышенной задумчивости. Глаза его при этом приняли такое выражение, будто их взор был обращен с вершины вечности к простершимся в долине прошлого столетьям. Однако дальнейшие его рассуждения несколько озадачили меня.

– Невероятно! – заключил Холмс с волнением в голосе. – У вашего Ричарда, душегуба и неотесанного рубаки, объем головы, а значит, и мозга чуть ли не вдвое больше, чем у нынешнего племени, включая даже меня. Представляете себе, какие в таком случае головы имели тогдашние интеллектуалы – химики, скрипачи… те же полицейские, в конце концов. Уж Лестрейд им точно был бы не чета. Знаете, Ватсон, я начинаю проникаться глубочайшим уважением к этому вашему Средневековью. По всему выходит, что это была лучшая эпоха человечества, зенит его интеллектуальных возможностей.

– Может, вы ее слегка перерастянули? – ответил я не без замешательства. – Говорил я вам, что мне не по душе эта ваша реставрация!

– Глупости. Она такая, какая есть, вернее какая была.

– Но я никогда и нигде не читал про зенит разума четырехсотлетней давности!

– Ваши книжки, полагаю, изданы не в пятнадцатом веке, – с ехидством заметил Холмс. – Значит, написаны уже мелкоголовыми. Кто из них захочет добровольно признать свою ущербность, да еще и напечатать специально для вас, такого же мелкоголового, как безнадежно мы деградировали? Учитесь самостоятельно делать выводы из того, что наблюдаете. Размер диадемы – вот неоспоримый факт, как бы он ни претил вам. Осталось только понять причины как первоначального расцвета, так и дальнейшего упадка, который привел нас к нынешнему плачевному состоянию.

Последующий ход его мыслей, хоть и безупречный с точки зрения логики, всё же вызвал во мне ошеломление. Выходило, что, коль весь досуг средневековых людей, судя по моему же рассказу, распределялся между битвами, заговорами и казнями, следовало именно в таком времяпрепровождении искать объяснение тому бурному росту человеческого интеллекта, на котором настаивал Холмс.

– Вероятнее всего, имел место естественный отбор. Рассудите сами, Ватсон. Допустим, в тех же сражениях, несомненно, погибали неразумные, несмышленые и откровенно глупые, а талантливые, сообразительные и даже просто с хитрецой – выживали, потому что не лезли под стрелы и на стены, подбирались к противнику не ближе длины его копья, предусмотрительно являлись на битву несколько заранее, чтобы занять задние ряды войска, и вообще были предельно аккуратны. Особо одаренные вроде Томаса Стэнли – те и вовсе пережидали в сторонке. Хотя нет. Для Стэнли «одаренный» – слишком скромный эпитет. Тот ответ, что он дал Ричарду на угрозу казни сына, мог прозвучать из уст лишь истинного гения, никак не меньше (Ричард III, вынуждая Томаса Стэнли вступить в сражение на его стороне, пригрозил в случае отказа казнить его сына Джорджа, на что Стэнли ответил, что у него есть еще сыновья. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»).

С тем же успехом, по мнению Холмса, умственному развитию тогдашних феодалов способствовали заговоры, перевороты и даже мелкие интриги, как увенчавшиеся успехом, так и разоблаченные. Разум торжествовал при любом раскладе, незадачливые же отправлялись на эшафот. Но и на этом этапе, самом, казалось бы, безнадежном, отбор продолжал свое действие по улучшению качества человеческой породы. Перед казнью неплохим шансом заслужить помилование оказывалась способность отгадать загадку, которую вслух зачитывал палач. Разумеется, получить в награду жизнь изворотливостью ума удавалось лишь тем, кто этим умом обладал. То же самое касалось знаменитых отравлений.

– Не будете же вы спорить, – вразумлял меня Холмс, – что травились из чаш с ядом далеко не самые разумные представители рода людского. Пригубить из кубка, не зная, что там, иногда даже по ошибке, мог только полный кретин. А там могло быть что угодно – от отравы для крыс до цветочных удобрений.

Таким образом, по его логике выходило, что и Тауэр с его застенками, и Тайберн являлись своеобразными культурными центрами в не меньшей степени, чем усеянные трупами поля Гастингса или Тьюксбери. Или лабораториями, в которых ковался человеческий разум. За один из приведенных мною исторических примеров Холмс уцепился с особенным удовольствием, поскольку тот послужил его риторике в качестве самого красноречивого довода правоты.

– Взять хотя бы эту вашу историю с Руфусом (король Вильгельм II, он же Руфус, был убит на охоте случайной стрелой, пущенной в оленя одним из его приближенных. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Не обижайтесь, конечно, но держать возле себя человека, не отличающего тебя от оленя, по меньшей мере странно. Даже при наличии некоторого сходства. А уж додуматься взять его с собой на охоту в Нью-форест, то есть туда, где сначала стреляют из лука, а уж потом, осознав ошибку, хлопают себя по лбу, конфузливо улыбаясь… При том, что, я уверен, при наличии хоть крупицы разума у несчастного был шанс вовремя остеречься, потому что до того злополучного дня не могло не обойтись без неловких сцен по той же причине. Не отданные вовремя почести, сбивчивые оправдания, что-нибудь вроде… – внезапно для меня Холмс продекламировал стихи, неизвестные мне, но абсолютно точно подходящие по содержанию:

После этих вирш я растерялся окончательно. Одно могу сказать более-менее определенно. Почти наверняка это не Шекспир. А кто в таком случае, я постеснялся спросить. Потому что не хотел уронить в глазах этого закоренелого материалиста с таким трудом заработанную репутацию культурного человека.

– И не настаивайте на непричастности Боклерка (Боклерк – будущий король Генрих I, брат Вильгельма II, подозревавшийся в организации его убийства. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»), – продолжал тем временем гнуть свою линию Холмс. – Разумеется, умный устранил глупца. В полном соответствии с тем принципом, что я только что вам раскрыл. Отбор – вот истинный движитель прогресса, а он, в свою очередь, как ни тягостно это признавать, полностью держался на насилии. В этом и причина дальнейшего прозябания. Со временем насилие, конечно, не исчезло, но его становилось всё меньше. И оно как бы окультурилось. В нем поубавилось жестокости и изощренности. Нашлись иные способы разрешения противоречий, выживать стало позволено всем, даже безнадежным идиотам. Именно гуманизму мы обязаны тем, что человек двинулся к своему закату.

– Но ведь именно с гуманизмом связаны Ренессанс и эпоха Просвещения! – охнул я. – Зарождение науки. Все последующие изобретения, открытия…

– Явились гибельной ловушкой! – отрезал Холмс с мрачным удовлетворением. – Чем больше человек изобретал и познавал всяческие явления, тем глупее и беспомощнее становился. Таков парадокс. Смотрите, как поразительно всё совпадает, и еще раз взгляните на диадему, чтобы убедиться: другого объяснения не существует в помине. Все эти ваши ученые, конечно, хороши. Я и не отрицаю некоторую пользу от них, но меня поражает, насколько вы готовы преклоняться перед их смехотворными открытиями. Вы почитаете человека, который не сумел обезопасить себя даже перед яблоней. И похвалялся полученной шишкой, возвел свою неуклюжесть в закон: мол, если он еще раз посидит здесь в тенечке в период урожая, то, по всей видимости, снова получит по голове. Да я бы постыдился в таком признаваться! Но нет же, он еще и знаменит, благодаря таким, как вы, – всем, кто его чтит. Понятно и без закона, что яблоко должно лететь вниз, а не вверх, непонятно только, как оно его не убило с такой высоты. Этому вашему Ньютону чудом повезло, вот что я скажу, он – дитя малое по сравнению с Ричардом, потому что Ричард как человек Средневековья на его месте под яблоней непременно был бы в шлеме, да еще с опущенным забралом. Все эти ваши натуралисты, естествоиспытатели и прочие мошенники понаизобретали кучу лишнего, они всех нас больше запутали, чем принесли пользы. Оттого и нынешний упадок. И ведь что интересно! Я давно подозревал это, но недостаточное знание истории, признаться, порядком мешало мне сформулировать такое утверждение. Благодаря вашей сегодняшней лекции, а также диадеме всё встало на свои места. В вашей голове вся эта историческая и культурная дребедень пылится без дела. Вы только охаете и пускаете слезы умиления. Я же, послушав вас всего каких-то полчаса, мгновенно сформировал трезвую теорию, потому что обладаю способностью анализировать информацию, попросту говоря размышлять.

Пока лилась эта речь, я как недавний лектор испытывал самые противоречивые чувства. С одной стороны, я не мог не порадоваться своей роли в обращении этого человека в культурную стезю. Мои уроки не пропали зря! С другой стороны, это обращение приняло такой неожиданный оборот. Как бы то ни было, все мои попытки возражать Холмс неизменно пресекал предложением еще раз взглянуть на диадему, чтобы «всё стало ясно окончательно», или даже примерить ее, чтобы «развеялись последние сомнения». Этот довод крыть было нечем. Что и говорить, размер головного мозга превыше всего. Здесь наши научные знания способствовали согласию.

И всё же Холмс при всей заразительности своих аргументов не убедил меня до конца, а значит, загадка размера диадемы оставалась неразгаданной. Может, секрет кроется в уродстве Глостера? Я взялся припоминать бесчисленные физические недостатки последнего Йорка. Их было такое множество, что, дабы ничего не упустить, пришлось обратиться за помощью всё к тому же Шекспиру. Что и говорить, портрет откровенно удручал, но и невольно внушал уважение. Каким образом с таким обилием недугов злодей Ричард мог не только творить свои злодейства, но и вообще хоть как-то существовать без помощи сиделки, для меня было непостижимо. Может быть, потому его и запомнили вечным всадником на боевом коне, что передвигаться на ногах для него было непосильным делом? И не потому ли, как настаивал Холмс, забрало его шлема было вечно опущенным, что солнечный свет невыносимо терзал его подслеповатые слезящиеся гноем глаза, а ветер заставлял шелестеть струпья мертвой кожи на щеках? Может, копье служило чем-то вроде костыля или посоха для опоры, а доспехи удерживали воедино тело, которое иначе попросту рассыпалось бы в труху?

Кривобокий и низкорослый горбун с заплетающимися ногами разной длины, что, впрочем, также относилось и к рукам, одна из которых была сухой, даже когда находилась в воде. Что еще? Ах, да. Он родился уже с зубами, да еще вперед ногами (хорошо хоть не вперед зубами)… Перечитывая разрастающийся список, я уже не сомневался: если буквально всё у бедняги было не как у здоровых людей, его голова просто не имела права выбиваться из этого стройного ряда нестройностей. Ее нормальность на фоне всего остального была бы главным уродством, выпадающим из всей физической логики этого пропащего во всех смыслах существа, совершенного лишь в одном – в тотальной телесной диспропорции. Однако даже если принять обязательным тот факт, что и с головой непременно что-то должно быть не в порядке, из него не следует, что этот непорядок связан именно с размером. Сложное устройство этой части тела, наличие большого числа органов на ней предполагает самые разнообразные варианты отклонений. Допустим, Ричард мог быть безухим или двуносым, его глаза могли быть расположены на разной высоте или неодинаково удалены от носа (носов).

Признав бесплодными такие раздумья, я вернулся к прерванной затее. Если я отыщу-таки ту самую книжку с потертой еще в те давние времена обложкой, возможно, там я обнаружу сведения не только о диадеме, но и о ее обладателе. Наконец в самом труднодоступном закутке дальнего угла моего шкафа предмет, питавший истоки моей исторической эрудиции, нашелся. Потертая обложка при первом же прикосновении отвалилась, как и положено у по-настоящему бесценных археологических находок. Я принялся жадно листать страницы, пока не нашел нужное место. Там меня ожидал целый набор сюрпризов.

Первым удивительным фактом оказалось то, что диадема получила свои знаменитые повреждения не в ходе битвы между армиями настоящих мужчин, а при потасовке всего двух склочных женщин, а именно сестер Невилл, дочерей кингмейкера Уорика. Оказывается, мы должны быть благодарны не Ричарду, а его жене с невесткой. Анна и Изабелла неистово тянули диадему каждая в свою сторону и непременно разделили бы между собой, если бы не уронили ее случайно в бочку с мальвазией, куда, спасая ценную вещь, бросился и Джорджи, герцог Кларенс, то есть средний братец Ричарда и муж Изабеллы. В итоге диадему выловили, а Кларенса – нет (из всей этой мешанины истине соответствует лишь то, что Джордж, герцог Кларенс, действительно был утоплен в бочке с мальвазией по приговору за измену королю Эдуарду IV. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»).

Но самое удивительное заключалось в том, что диадема была не берилловая, а гранатовая. То есть камни, которыми она была напичкана, оказались гранатами. А сама диадема была не диадемой, а браслетом, то есть ручной диадемой, а не головной, что добило меня окончательно. Впрочем, нет. Финальный штрих, довершивший мое крушение, принадлежал Британскому музею, который, как оказалось, никакого отношения к Хипслип-роуд не имеет, потому что находится совсем в другом месте. Как я мог так всё напутать! Я ошарашенно перечитывал текст. Нет ли ошибки? Нет, это определенно та самая книжка. Все-таки как много значит время.

Прочитав всё это и подытожив, я засомневался, что с подобными сведениями так уж стоит ознакомить Холмса. Конечно, он был бы не прочь послушать про диадему, кажется, он даже одобрительно отнесся к моему желанию отыскать эту книжку. Но, право, слишком много неожиданностей для того, чтобы не упасть окончательно в его глазах. Я и так-то понес уже достаточно потерь перед его ехидной недоверчивостью. Ньютону всё равно не помочь. После яблока – ключевой ошибки великого ученого – Холмс уже никогда не изменит свое мнение.

Главный же факт, по поводу которого я теперь больше всего ломал голову, состоял в реакции мистера Холдера на мое восклицание. Я помнил, с каким невольным восхищением он посмотрел на меня, едва я закричал о берилловой диадеме, которой, как теперь выяснилось, не существовало, как минимум в моем культурном наследии, а может, и вообще на всем свете. Так взирают на настоящего знатока древних сокровищ. Может, мистер Холдер поддался моему авторитету? Может, он сомневался, а я открыл ему глаза? Во всяком случае, его диадему уж точно не спутаешь с браслетом, даже сплющенную в не пойми что. Нет, определенно, он принес нам головную диадему, причем, как мы выяснили, даже на очень крупной голове она болталась бы свободно и постоянно съезжала бы на нос или сползала бы на уши. Неужели у сестер Невилл такие здоровенные головищи?! Ах, впрочем, сестры ни при чем, у них как раз таки был браслет. Тогда тем более ничего не понятно. А камни? Почему я обозвал их бериллами и почему он не стал возражать – напротив, горячо поддержал меня, а на глазах его проступили самые неподдельные слезы? Возможно, они действительно похожи на бериллы, и я, увидев их, машинально, даже не поняв сам, как мне это удалось, определил точно, что это именно бериллы. Почему нет? Возможно, во мне сокрыт талант ювелира.

Но тогда причем тут Хипслип-роуд? Почему он принял меня за завсегдатая этого загадочного места? Загадочного, потому что, с тех пор как оно изгнало со своей территории Британский музей, там должно было обосноваться что-то другое. Свято место пусто не бывает. Это самое «что-то другое» мистер Холдер и имел в виду. Что-то загадочное, потому что с этой минуты оно принялось нешуточно терзать мое любопытство. И это самое «что-то» имело прямое отношение к тому, что, по мнению мистера Холдера, мне должно быть известно. Если я только что угадал со своим талантом, может, я также догадаюсь, что там на Хипслип-роуд? Может быть, там обосновались лучшие ювелирные лавки? Может, только там узнают бериллы с первого взгляда так же верно, как я?