Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лучше всех держался Холмс, потому что думал, что всё знает, тогда как на самом деле знал меньше всех. Он смотрел на мое изумленное лицо и пинал меня под столом ногой, нахваливая, как натурально я, по его мнению, изображаю неведение. Для этого он специально, едва пришел инспектор, передвинул столик так, чтобы можно было незаметно делать мне знаки, как он выразился громким шепотом. Знаки оказались не только незаметными, но и очень болезненными. Я с мучением ждал, когда же инспектор уйдет, потому что Холмс, опасаясь моей секундной расслабленности, пинал меня даже тогда, когда Лестрейд просил миссис Хадсон приготовить ему еще кофе. Наша добрая хозяйка, похоже, тает от одного вида прочно сколоченной добропорядочности инспектора и в тот вечер была совсем не против задержать его подольше. Похоже, из всех нас она единственная осталась довольна визитом Лестрейда, потому что переговоры, затянувшись не на один час, так ни к чему и не привели. Положил конец бессмысленному препирательству промах Холмса. Вместо моего распухшего колена удар приняла на себя ножка стола, и перекосившуюся мину Холмса Лестрейд принял на свой счет, а точнее, как крайне скептическую реакцию на его заманчивое предложение. Заявив, что еще до нас доберется, он выскочил из гостиной, и мы услышали, как он принужденно вежливо прощается с нашей хозяйкой.

Эта победа не вызвала в нас торжества. Мы понимали, насколько преждевременным было бы праздновать успех в такой зыбкой ситуации. Всё может измениться в одночасье, если только Кьюсек не дождется от нас платы за молчание. Холмс сказал, что у него на сей счет есть оригинальная идея, но распространяться не стал, а только быстро собрался и ушел. Я же остался один на один с невеселыми мыслями.

Идея Холмса и впрямь оказалась очень даже оригинальной, особенно для меня, однако сейчас, по прошествии достаточного времени, можно с уверенностью сказать, что она ни в коей мере не сказалась на том, как неожиданно завершилось дело о голубом карбункуле.

Отпущенные нам дни истекли, но в назначенный срок мистер Кьюсек не объявился. Не пришел он и через неделю, и через месяц. Когда отсутствие новостей о секретаре ее светлости затянулось до такой степени, что вопрос можно было считать закрытым, я внес сюда этот заключительный абзац, воспользовавшись тем, что внизу страницы сохранилось свободное место.

Будет нечестным сказать, что мы ожидали его возвращения с особым нетерпением. Скорее вздохнули с невыразимым облегчением, хотя вместе с тем не могли не испытывать жгучего любопытства по поводу причин его исчезновения. И не мы одни. Особенную настойчивость в его розысках выказал всё тот же злополучный инспектор Лестрейд. Неутомимый еще более и уязвленный утратой своего ключевого козыря в игре против Холмса, он снова навязал нам свою компанию в нашей гостиной, но добился только общего у всех нас ощущения пресыщенности от своих участившихся визитов. Как выяснилось позже, не только встреча с нами, но и разговор с ее светлостью, которая то ли лишилась своего секретаря, то ли сама указала ему на дверь, не смогли ничем ему помочь. Оставалось только гадать, пустился ли мистер Кьюсек в бега или же с ним, как он и опасался, расправился его суровый компаньон, но в любом случае историю карбункула графини Моркар можно считать в определенном смысле незавершенной, так как оставшаяся невыясненной судьба главного персонажа лишила ее закономерного финала. Однако навязанные нам мистером Кьюсеком финансовые обязательства вкупе с подтвердившимся прискорбным фактом отмены вознаграждения послужили причиной возникновения отдельной истории, речь о которой пойдет ниже.

Глава сорок первая, в которой непримиримые стороны приобретают бесценный опыт сотрудничества

20 февраля 1892 г.

Удивительно, но судьба очень скоро снова свела нас с Лестрейдом. Случилось так, что мой друг Холмс ушел по делу и исчез. Он не появлялся четыре дня, и я так серьезно переживал, что наконец не выдержал. Не зная, к кому обратиться, я вспомнил об инспекторе Бродстрите из округа «Б». Недавно он уже не отказался помочь Холмсу, разузнав по нашей просьбе всю нужную информацию о Джоне Хорнере и еще одном человеке, чье имя я даже не хочу больше упоминать. Но Бродстрит отбыл из Лондона по служебным делам, поэтому, несмотря на вконец испортившиеся отношения с Лестрейдом, я скрепя сердце пошел к нему на поклон. Надо признать, ему удалось быстро подавить охватившее его злорадство, и он, бурча, что этим должен заниматься «ваш Дойл», взялся за дело с присущим ему рвением. Но даже активные, умело организованные поиски по всему Лондону несколько дней не давали никаких результатов.

Наконец в восточной части Сити, чуть ниже по течению от Лондонского моста, при осмотре одного притона, где располагалась курильня опия, были обнаружены некоторые вещи Холмса: плащ, костюм и своеобразное, всем известное кепи с подпаленным в результате не совсем удачных химических опытов козырьком. Красноречивость улик вызвала у нас тяжелое предчувствие непоправимой беды. Тут и Лестрейд заметно посуровел и жестко взялся за ласкара, хозяина притона, но тот упорно отнекивался и утверждал, что ему ничего неизвестно. Тщательный обыск притона и прилегающих окрестностей не привел ни к чему. Свидетелей, кроме нищего оборванца, побирающегося неподалеку на Треднидл-стрит и снимающего у ласкара комнату для ночлега, найти не удалось. В притоне мы застали нескольких одурманенных зельем курильщиков. То были клиенты заведения, пожелавшие сохранить инкогнито. В своем невменяемом состоянии они просто не могли дать хоть какие-нибудь внятные показания. Нищий же нечленораздельно мычал и икал – он оказался то ли немым, то ли сумасшедшим. Его имя – Хью Бун – мы узнали от хозяина. От оборванца страшно разило нечистотами трущоб и собственным многолетним опытом нечистоплотности, лицо его было изуродовано безобразным шрамом. Решено было ни нищего, ни ласкара пока не задерживать, но установить наблюдение за притоном и всеми, кто был как-то с ним связан. Оборванец всё время обретался поблизости, а на ночь уходил в свою комнату на втором этаже притона. По-видимому, он делился частью своего заработка с хозяином за предоставленное убежище.

С тяжелым сердцем возвращался я поздними вечерами на Бейкер-стрит после розысков Холмса. Миссис Хадсон тоже страшно переживала и всякий раз, когда я появлялся, с надеждой ждала от меня добрых вестей. Но мне нечем было ее утешить.

И вдруг однажды она извлекла из почтового ящика адресованное мне послание. Это было даже не письмо, а небольшая записка, написанная на грязной бумаге, но главное – я узнал почерк Холмса. «Ватсон! – писал мой исчезнувший друг. – Очень прошу вас, достаньте мне обувь и кое-что из верхней одежды: брюки, пиджак, можно и кепи, на ваше усмотрение, но лучше без бубенчиков, и чтобы с козырьком обязательно, – и будьте со всем этим сегодня в полночь на перекрестке Аппер-Суондам-лейн и Фресноу-стрит. Положите вещи возле фонаря, что освещает перекресток, и немедленно удалитесь. Полиции ни в коем случае не сообщайте ни слова, это обязательно!»

Меня охватила радость: Холмс жив! Но что за странное содержание записки? Почерк, несомненно, принадлежал ему. Но район вызывал серьезное беспокойство. На Аппер-Суондам-лейн располагался «Золотой самородок» – тот самый зловещий притон. Было похоже, что Холмса раздетым удерживали в заточении какие-то негодяи, на след которых он вышел. Единственное, что ему было позволено, это связаться со мной насчет вещей. Но что я смогу один? Я решил, что, раз уж доверился Лестрейду, честнее, да и надежнее с моей стороны будет разрешить оставшиеся тревожные неясности с его помощью, и вопреки просьбе Холмса, которого, вероятно, принудили к ней угрозами, показал записку инспектору. Он тоже был немало озадачен. Мы решили, что я явлюсь для передачи вещей под незаметным присмотром полиции.

В указанное время я зашел в переулок и положил узел с вещами возле фонаря. Соблюдая инструкции Лестрейда, я тотчас отошел и завернул за угол дома по Фресноу-стрит. Через некоторое время знакомые миазмы, сгустившие воздух до невыносимого желания навсегда отучиться дышать, натолкнули меня на малоприятную догадку, которая тут же подтвердилась: к фонарю приблизилась почесывающаяся фигура. Действительно, то был безобразный нищий, вызвавший столько дружной неприязни у всех нас своим видом, содержанием и несомненной причастностью к этой темной и страшной истории. Громко сопя носом и озираясь по-воровски, он склонился над узлом и принялся его развязывать. Я обратил внимание, что Лестрейд не может решить, что делать, и прекрасно понимал причину его замешательства. Не было ясно, явился ли нищий за вещами по поручению или просто, случайно подглядев за мною, теперь с любопытством изучал нежданную добычу. Хватать его сейчас было бы неразумно, мы могли спугнуть гораздо более серьезных людей.

Нищий тем временем взялся извлекать вещи и прикладывать к себе, видимо примеряя. Послышалось какое-то презрительное хмыканье, затем ворчание. Я расслышал даже отдельные слова: «Ну и барахлишко! Да разве это кепи?! Ни в жизнь такое не надену! Ну и вкус!» Меня охватил гнев. «Да кто ты такой, презренный замарашка, чтобы сметь судить о моем вкусе?! – возмутился я тихонечко про себя. – Эти вещи вообще не тебе предназначены, а ты роешься в них своими вонючими лапами». Когда же я услышал фразу про «балду Ватсона», мой гнев сменился изумлением и даже ужасом. Как осведомлены эти люди! Они знают даже про меня! Знают даже то, что Холмс иногда, очень редко, называл меня не просто Ватсоном, но еще и этим словом. Значит, этот нищий с ними заодно. В этот момент я порадовался за свою сообразительность и осторожность, хваля себя за то, что привлек полицию к столь опасному делу.

Лестрейд тоже услышал последние слова нищего, но отреагировал на них иначе. Никому ничего не говоря, он спокойно вышел из укрытия и прямиком направился к нищему. Тот, увлеченный, не замечал его, пока Лестрейд не подступил вплотную и не обратился к нему, похлопав по плечу и зажимая другой рукой нос:

– Позвольте поинтересоваться, Холмс, что вы тут делаете?

От такой глупейшей выходки инспектора мои глаза застлало слезами, брызнувшими градом из-за сильного кашля, вызванного тем, что мой рот наполнился хлопьями январского снега по той простой причине, что он распахнулся от изумления после дурацкого обращения Лестрейда к нищему. Что за вздор?! Причем здесь Холмс?! Похоже, у инспектора помутился рассудок и ему уже везде мерещился мой друг. Бродяга, который приучил нас к тому, что всё время подволакивал ногу, зачастую теряя с нее башмак, и тем усыпил нашу бдительность, вдруг дал стрекача, да так прытко, что все мы растерялись. Лестрейд не успел предупредить о своем маневре собственных людей, поэтому они, как и я, разинув рты, беспомощно наблюдали, как фигура в лохмотьях и наспех натянутом кепи из моего узла исчезала во тьме.

Взбешенный Лестрейд попытался организовать погоню, но время было упущено. Сколько мы ни прочесывали район, бродяга словно сквозь землю провалился. Я не мог взять в толк, зачем Лестрейд устроил охоту на этого оборванца. Ведь мы ищем Холмса. А теперь, после такого шума, как продолжать его розыски? Мы наверняка спугнули тех, кто должен был на нас выйти.

Удрученный бестолковой суетливостью посредственного полицейского, в который уже раз всё испортившей, и утратив последние надежды, я собрал разбросанные возле фонаря вещи и вернулся домой. К своему изумлению, возле дверей нашей квартиры я столкнулся с Лестрейдом. Вид у него был крайне раздраженный, никакого сочувствия к печальной судьбе моего друга, вызывавшей столько тревоги у меня, этот черствый человек не испытывал. Мы прошли внутрь. В дверях нас встретила миссис Хадсон, счастливая и возбужденная, какой я ее никогда не видел. Она заявила нам, что мистер Холмс нашелся, причем сам, причем только что. Мою радость от такого неожиданного сюрприза невозможно было описать. Исполненный счастья и будучи не в силах сдержать себя, я обнял миссис Хадсон, а затем попытался сделать то же самое с инспектором. Но Лестрейд отстранился, бросив сухо:

– Помилуйте, доктор, неужели вы в этом сомневались? Ясное дело, мистер Холмс, как изволила выразиться ваша хозяйка, «нашелся», словно утерянный саквояж или забытый в театре зонтик. Зачем же, по-вашему, я здесь? Ну-с, пройдемте, посмотрим на это чудесное пришествие.

Его как будто совсем не обрадовало такое известие. Непостижимое бездушие. Мы вошли в нашу комнату, и я бросился горячо поздравлять Холмса. Он стоял абсолютно нагой, прикрываясь портсигаром, несколько смущенный нашей радостью, а может, и тем обстоятельством, что миссис Хадсон на радостях тоже вошла с нами в комнату и восторженно смотрела на него. Вокруг валялись какие-то вонючие тряпки. Я догадался, что Холмс, очевидно, вновь использовал свой трюк с переодеванием для слежки за очередным опасным преступником, но где, в каком районе Лондона он действовал всё это время, оставалось для меня тайной.

Только Лестрейд стоял с кислой физиономией, наверняка раздавленный очевидным фактом собственной незначительности на фоне нашего Холмса, который даже в одном носке сохранял свойственное ему величие. Пока инспектор как мальчик бегал в безуспешных розысках Холмса, мой друг вернулся с очередного серьезного дела, наверняка с блестящими результатами. Лестрейд, конечно, попытался добиться ответа от Холмса, где это он пропадал последние дни. Но Холмс резонно заметил, что подробностями своей работы с полицией он делиться не намерен. Осознавая, что он в который уже раз упустил свое и что крыть ему нечем, Лестрейд, уходя, всё же не удержался от резкостей в своем стиле.

– Холмс, – довольно вызывающим тоном начал инспектор свою речь, – вы, конечно, никогда не признаетесь, что тем грязным оборванцем были вы. Я от вас не этого добиваюсь, хотя, честное слово, ничего не имел бы против, если б вы именно таким образом зарабатывали себе на хлеб вместо детской игры в сыщиков. Я даже в чем-то согласен принять и извинить вашу нелепую историю с переодеванием. В конце концов, вы куда-то там внедрялись или тешились чем-то подобным. Какими бы нелепыми и смешными мне со стороны ни виделись ваши ужимки, я должен признать, что у вас, как у всякого свободного британца, есть право на некоторые чудачества. Кто-то содержит любовницу, другой целуется со сворой собственных гончих, вы вот развлекаетесь по-своему. Пусть так. Но, черт возьми, почему ваш остолоп доктор никогда не в курсе ваших похождений?! Почему человек, которому полагается вроде бы знать о вас более других, прибегает к нам с воплями, что нужно немедленно вас выручать из беды – неведомо какой, как обычно?! Почему, даже когда мы практически уже вас обнаружили, вы по-прежнему изображали из себя оборванца, хотя прекрасно видели, какое беспокойство причинили своему, так сказать, домашнему питомцу и сколько хлопот доставили нам?! Неужели вам не жаль и без того разболтанных нервов слабоголового компаньона?! Коли так, отныне я умываю руки. Предупреждаю, в какую бы переделку вам в будущем ни пришлось попасть, я с места не сдвинусь, чтобы вам помочь!

С такими словами этот возмутительно невежливый человек наконец покинул нас, не забыв вызывающе громко хлопнуть дверью. Но я был так рад неожиданному спасению Холмса и так охвачен предвкушением его захватывающего рассказа о тайне его исчезновения, что охотно простил этого некультурного и недалекого человека.

– Ватсон! – начал рассказывать Холмс, едва мы остались одни. – Нет смысла напоминать вам, в какой незавидной ситуации мы оказались, когда нас взялся шантажировать Кьюсек, а его беспечная хозяйка малодушно забрала свое обещание назад, поддавшись уговорам интригана Лестрейда. Я добился славы великого сыщика, вы – широкой известности плодовитого литератора, но со средствами у нас по-прежнему туго, потому что первый из нас не может поспеть всюду в одиночку, а второй по-прежнему безропотно соглашается на те крохи, что перепадают ему за его творчество от скупердяев из «Стрэнда».

Как-то во время очередной своей вылазки в одно из злачных мест я понаблюдал за нищими, выпрашивающими милостыню, и сделал поразительный вывод. Самый роскошный барыш, далеко превосходящий заработки честно трудящихся в поте лица банковских клерков, стекался под ноги самых непривлекательных – да что там, откровенно мерзких! – попрошаек. Отталкивающий вид странным образом притягивал деньги. Уродство, оскорбляющее эстетизм, присущий в той или иной мере всякому проходящему мимо, в то же время успешно способствовало опустошению его карманов. И я, поразмыслив, решился пойти по стопам наиболее удачливых из них. Для этого, как вы понимаете, мне следовало превзойти их в главном оружии: придать себе такой облик, чтобы на моем фоне они сделались Дорианами Уайльда, Адонисами, чья исполненная счастья красота вызывала бы у прохожих только зависть и возмущение несоответствием избранного ими занятия их удачливой судьбе. Так я и поступил. И сделался Хью Буном – самым безобразным в истории этого города нищим, чей рассекающий надвое смуглую физиономию шрам стал легендой за считаные дни. Монеты разного достоинства потекли рекой, и ее устьем была моя затертая котомка.

И вот, когда требуемая сумма была почти собрана, на свою беду я обратил внимание, что в подвале притона, где я снимал комнату, дабы иметь возможность переоблачаться, расположена курильня опия. Я вспомнил, как в своих рассказах вы колорита ради наделили меня склонностью прибегать к помощи некоторых стимуляторов небезобидного свойства, так сказать, чтобы подстегивать работу мозга. Я решил, что должен соответствовать своему образу во всем. Тем более что любопытство подталкивало получить неведомый доселе опыт, соблазняя надеждой, что наркотик и впрямь откроет новые интеллектуальные ресурсы. К вечеру я рассчитывал вернуться, так что в моем распоряжении был почти целый день. Но случилась неприятность. В притоне были еще люди, все в соответствующем состоянии. Когда я уже находился далеко от той точки, в которой окружающее воспринимается более-менее здраво, вокруг меня завязалась скверная история. Меня обвинили в краже денег. Сейчас я осознаю, что это была подлая провокация бесчестных людей. И хотя я эти деньги действительно стащил из кармана брошенного на спинку стула пальто, тот факт, что меня удивительно быстро вычислили, говорил о том, что эта гнусность была подстроена. Вы сами знаете, Ватсон, как трудно меня смутить. Но они насели на меня, одурманенного и апатичного. Ласкар, хозяин притона, подозреваю, был с ними заодно, во всяком случае он встал на их сторону. Меня обязали вернуть деньги и сверх того внести еще в качестве компенсации.

Так я остался без добытых подаяний. Пришлось всё начать сначала. Договорившись с хозяином притона, что комната пока останется за мной, я снова облачился в рванье и, разукрасив свое лицо мерзкими шрамами и струпьями, отправился собирать милостыню в подворотне поблизости. К концу дня у меня вновь собралась приличная сумма, хотя я ровным счетом ничего не делал. Лишь сидел, вяло прислонившись к стене, пока остатки дурмана выходили из меня. В итоге я довольно быстро рассчитался со своими вымогателями. У меня еще даже оставалась некоторая сумма, и, представляете себе, Ватсон, я не удержался от соблазна и остался в притоне, приняв еще дозу опия. Легкие деньги и близость зелья сыграли со мной дурную шутку. Всякий раз я откладывал свое возвращение, уверяя себя, что уж сегодня в последний раз. Свое сидение на мостовой в отталкивающем маскараде я даже пытался обосновать себе мнимой деятельностью. Якобы я наблюдаю за криминальными тонкостями жизни этого злачного района и набираюсь ценного для себя опыта. Мой мозг, плавающий, словно медуза, в радужных волнах скопившегося во мне наркотика, готов был сочинить любую глупость и увлечься ею, лишь бы ничего не менять и пребывать в этой сладостной бездумной расслабленности бесконечно.

Так продолжалось, пока в притон не нагрянула полиция. Я, вялый и неготовый к такому повороту событий, совершенно растерялся и не знал, что делать. Полиция обнаружила мои вещи в комнате, которую я снимал. К счастью, ласкар, заинтересованный в сохранении тайны, уперся и меня не выдавал. Больше всего я боялся, что меня заключат в участок, отмоют там – и весь мой маскарад расползется, как промокательная бумага. Но хитрый Лестрейд счел лучшим не забирать меня, а установить наблюдение с расчетом, что я как-то себя выдам. Удалиться из этого района, не вызывая подозрений, не было никакой возможности. Мне бы сели на хвост и довели до самой Бейкер-стрит. Единственный шанс оставался, если б вам, Ватсон, удалось передать мне одежду. Тогда бы я, забравшись в укромное местечко, переоблачился, и безобразный нищий исчез бы навсегда, а вместо него перед глазами незадачливых полицейских предстал бы известный вам своей элегантностью джентльмен. Он, то есть я (если вдруг у вас возникли затруднения) непринужденно поинтересовался бы у них, чем они тут заняты.

Дальше вы всё знаете. Помимо того что вы принесли какие-то странные, давно вышедшие из моды вещи, в которых мне невозможно было бы не только принять элегантный вид, но и непринужденно задавать вопросы нашим недоброжелателям, вы еще по доброте своей и наивности привлекли Лестрейда. Эх, милый Ватсон, если б не моя прыть, сидеть бы мне сейчас на набережной Виктории и давать пренеприятнейшие объяснения. Я думаю, сегодня Лестрейд был как никогда близок к тому, чтобы упрятать меня на пару месяцев за решетку в воспитательных целях. Мы у него как кость в горле, так что забудьте еще когда-либо обращаться к этому человеку.