Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

…Так закончилась наша история, а через неделю появился дойловский «Человек с рассеченной губой». Он по уже сложившейся традиции представлял собой причудливую смесь правды и небылиц. Как помнят читатели, Холмс в нем раскрыл тайну исчезновения Невилла Сент-Клера в том же притоне, в котором побывал сам, и ровно при тех же обстоятельствах. Меня уже не смущало значительное расхождение сюжета с реальными событиями. Тот факт, что Дойл приписывал Холмсу, а не Лестрейду заслуги в расследовании, я считал справедливым и обоснованным. Находчивость, с которой Холмс вышел с честью из сложнейшей ситуации, вырвавшись из плотного кольца полицейских в восточном Сити, убеждала меня, что если б действительно в тех мрачных местах ему пришлось вызволять какого-нибудь беднягу из беды, то он сделал бы это с блеском, к моему очередному искреннему восторгу. Но тайна, связанная с личностью Дойла и его заинтересованностью нашими делами, оставалась неразгаданной. Он оказался прекрасно осведомлен о том, каковой на самом деле являлась описанная им история. И, чтобы дать понять нам это, самим названием сделал недвусмысленный намек. Словосочетание «рассеченная губа» прямо указывало на заячью губу Холмса. Этот дефект развился у моего друга из-за частого поедания заячьей капусты, в которой, как объяснил мне Холмс, содержится большое количество какого-то минерала, усиливающего способности к быстрому бегу, что очень важно для успешного сыщика не только при преследовании преступника, но и в случаях, подобных нынешнему, когда требовалось избежать навязчивого внимания полиции. Дойл тем самым говорил, что знает, кто скрывался под лохмотьями на Аппер-Суондам-лейн. Холмс, всё еще считавший меня Дойлом, немного даже обиделся, упрекнув в том, что указывать на его чуть ли не единственный физический недостаток было вовсе не обязательно.

И только поутихли наши споры вокруг этого сюжета и мне наконец удалось успокоить своего друга, как следующий «мой» рассказ сразил всех нас наповал. «Голубой карбункул» получился еще блистательнее своего предшественника, и даже Холмс на сей раз не нашел, к чему придраться. Он похвалил меня за то, что мне хватило осмотрительности и такта не только не указывать, куда на самом деле я поместил карбункул, но и полностью исключить из повествования сцену в загоне, разъяснив мне, что читатели не то что не сумели бы оценить моей находчивости, а скорее не решились бы проследовать за нею своим воображением. Единственное место во всем повествовании омрачило его чело. Читая про награду в тысячу фунтов, обещанную «придуманной» графиней, Холмс заметил, что я мог бы хоть в двух словах намекнуть читателю о ее вероломстве.

Мне же оставалось только гадать, не намерен ли тот, кто собственноручно вознес нас на олимп всеобщего признания и кого Лестрейд упорно считал нашим сообщником, впоследствии прибегнуть к шантажу, угрожая открыть всему Лондону правду тогда, когда нам уже станет немыслимо отказаться от сладких плодов славы.

Глава сорок вторая. Национальное достояние

28 мая 1892 г.

Больше трех месяцев не заглядывал я в свой дневник. Не то чтобы ничего не происходило за это время, напротив, то были весьма насыщенные денечки, и надеюсь, у меня еще дойдут до них руки. Но сейчас мои мысли заняты другим. Недавно появилась в печати «Берилловая диадема», и должен сказать, я шокирован тем, в каком виде преподнесен читателям мистер Бэрнвелл.

То, что богатство воображения автора в немалой степени проистекает из свободы от оков сдержанности, такта, приличий и прочих, по его мнению, условностей, для меня давно уже не является откровением. Однако с примером столь явной, даже нарочитой предвзятости я сталкиваюсь впервые. Гадая о причинах такого странного отношения к одному из героев нашей недавней истории, я сумел найти для себя единственное подходящее объяснение. По всей видимости, талант Дойла, как и наш поначалу, использовал в своих интересах не кто иной, как мистер Холдер, чья деятельная натура просто не смогла смириться с разочарованием, вызванным неуступчивостью мистера Бэрнвелла. Разумеется, я осознаю всю фантастичность такого предположения, ведь для контактов с писателем мистеру Холдеру пришлось бы сначала установить его личность, то есть решить задачу, непосильную даже для одержимого мечтой о такой встрече Лестрейда. Опять же, если действительно имел место заказ, не очень понятно, зачем волеизъявитель представил заказчика, по крайней мере его первое появление, так эксцентрично. Даже если в этом донельзя странном эпизоде выразилось намерение обострить сочувствие читателя к несчастному мистеру Холдеру, должен заметить, что автор добился почти противоположного эффекта. А всё по причине непонимания человеческой натуры. В этом наш мастер сюжетов, видно, не мастак. Если бы мы и в самом деле заметили в окно, что к нашему дому приближается мятущийся человек, гримасничающий, подскакивающий, размахивающий руками и подмигивающий самому себе, первым делом мы бы своевременно и твердо предупредили миссис Хадсон ни в коем случае не открывать дверь, даже если он оторвет звонок. Если бы мы с этим не поспели или если бы туговатая на слух миссис Хадсон не расслышала нас сквозь истошное треньканье обрываемого звонка, то есть если в конечном итоге сей господин все-таки ворвался бы к нам и принялся бы колотиться головой об стену, думаю, несмотря на все прелести февраля, мы с Холмсом, не сговариваясь, в срочном порядке и довольно организованно покинули бы дом и уже на улице прибегли бы к помощи ближайшего полисмена. Не исключено, что и миссис Хадсон составила бы нам компанию. Все эти неуместные, на мой взгляд, странности в рассказе и, самое главное, осознание того, что, даже несмотря на все наши усилия уравнять притязания обоих джентльменов, мистер Бэрнвелл всё же имел полное право остаться при своем мнении и потому не заслуживает отведенной ему роли, вынуждает меня представить здесь эту историю в подлинном свете. Пусть это будет моим своеобразным ответом Дойлу.

Итак, хоть я и в самом деле наблюдал в то февральское утро приближение мистера Холдера через окно и ничего особенного в том, как он передвигался по улице, не отметил, всё же вчера, после прочтения рассказа, я, не слишком полагаясь на память, на всякий случай переспросил Холмса, не заметил ли он еще тогда, в то злополучное утро, чтобы мистер Холдер бился головой об одну из наших стен, вероятнее всего в гостиной. Бился незаметно для меня или так невыразительно, что это не врезалось мне в память, потому что я совершенно точно такого не припомню. Холмс выказал такое же сомнение по этому поводу. Он не рискнул дать голову на отсечение и всё же высказался весьма критически насчет того, чтобы мистер Холдер мог позволить себе подобные излишества, да еще в гостях у нас. Осмотрев напоследок стены и даже мебель на предмет возможных следов, я пришел к окончательному заключению. Мистер Холдер вел себя совершенно пристойно, до самого последнего момента держал себя в руках, его отношение к чужому имуществу было безукоризненным. Может быть, потом уже, где-то в другом месте, когда мы утратили с ним связь… Всё может быть, но, повторяю, при нас он держался в рамках, хотя, безусловно, выглядел сильно расстроенным.

Тот крайне важный факт, что мистер Холдер только и успел представиться мистером Холдером, а больше о себе ничего не рассказал, объясняется просто. Предмет, который он держал в руках, приковал к себе наши взгляды настолько, что даже огорчение посетителя поначалу мы восприняли как его сугубо личное дело. По-настоящему оно нас заинтересовало лишь тогда, когда между ним и предметом обнаружилась прямая связь.

Заметив такое любопытство, мистер Холдер с превеликой осторожностью положил предмет на столик, разделявший нас.

– Это и есть моя проблема, мистер Холмс, – печально вздохнул он. – Перед вами…

– Берилловая диадема! – вскричал я. – Мне ли не знать!

– О, как вы сказали! – Мистер Холдер уставился на меня с невольным уважением, я бы сказал даже восхищенно, но вместе с тем и с каким-то недоумением. Видимо, он никак не ожидал встретить здесь культурно развитых людей, разбирающихся в истории и искусстве. К великому сожалению, благодаря рассказам Дойла у читателей сложилось стойкое убеждение, что в этой квартире проживают узкие специалисты криминалистики, сухие и бесстрастные, чуждые всему прекрасному. Иными словами, такие, как Холмс. Конечно, за миссис Хадсон я не поручусь, но если ее отбросить, то есть не принимать в расчет, то таких, как Холмс, здесь у нас не больше половины. Потому что я совсем другой. Да, я бесконечно уступаю ему во всем, что относится к сыщицкому ремеслу, но в остальном, что касается обычной жизни, я развит куда более гармонично и разносторонне. Особенно, как я уже сказал, в искусстве. И еще, как, впрочем, я уже тоже отметил, в истории. Предметы старины, особенно исполненные с редкостным умением и вкусом, вызывают во мне подобие музыки: то вздрагивают и вибрируют чувствительные струны моей отзывчивой души. Вот и сейчас при одном только виде знаменитой средневековой реликвии я не сумел сдержаться.

Должен сказать, что узнать берилловую диадему мне помог ее особый вид, а точнее форма, отличающая ее от всех других диадем, известных историкам, а также прочих дорогостоящих головных уборов. При том, что диадема официально признана национальным достоянием и хранится в Британском музее, ее форма не позволила бы водрузить ее ни на одну голову, или, наоборот, эта же форма позволила бы натянуть диадему сразу на две головы, только очень маленькие. Но почему великие мастера прошлого предпочли придать своему произведению именно форму восьмерки, я, как ни напрягал память, всё же вспомнить не мог. Возможно, рассуждал я, сначала европейские умельцы сделали диадему, а затем арабы по какой-то одной им ведомой арабской логике придумали скопировать ее геометрию для своей алгебраической цифры. И всё же даже такое смелое предположение не устраивало меня полностью. Загадка причудливой формы терзала любопытство, однако, впечатлив гостя осведомленностью, я теперь уже стеснялся выказать ее неполноту. И всё же даже в урезанном виде она произвела на мистера Холдера сильнейшее впечатление.

– Вижу, сэр, для вас Хипслип-роуд не пустой звук, – заметил он с явным одобрением.

– Еще бы! – с гордостью отозвался я, уловив его намек в адрес Британского музея, расположенного как раз на этой улице. – Стараюсь всё свое свободное время проводить там.

– В таком случае, коль вы всё знаете, нет смысла рассказывать вам ее историю. – Не то чтобы он повеселел, но некоторое облегчение передалось его лицу и позе. – Да, да! Стервец Дики, кто ж еще! Одним словом, вы понимаете.

Он махнул рукой, но сквозь грусть в его глазах просвечивал восторг, с каким принимают встречу с собратом. Мое восклицание позволило случиться невероятно редкому и ценному явлению – единению родственных сердец, и оно, это единение, на секунду отогрело одно из них, продрогшее, как я догадывался, не только от февральской стужи.

Но и его слова оказались не менее волшебными, поскольку не только польстили мне, но и явились той самой подсказкой, которую я так ждал и после которой всё окончательно встало на свои места. Потому что, хоть я и знаком достаточно глубоко с нашим великим прошлым, кое-какие нюансы уже стали забываться. Все-таки историю берилловой диадемы я постигал достаточно давно. Но после этих слов меня озарило. Стервец Дики! Ну конечно же! Дик-горбун! Потому и стервец, что во всей Англии не найдется никого, кто хоть одним добрым словом отозвался бы об этом человеке. И потому у диадемы такой причудливый вид, что главным примечательным качеством этого чудовища, дьявола во плоти, была отчаянная безумная храбрость и такая же жажда власти и славы.

Обуреваемый мечтой о победе над ненавистным Тюдором, то есть из личных эгоистических интересов наплевав на сохранность национального достояния, Ричард прямо в диадеме, тогда еще имеющей, естественно, вполне парадный вид, врубился в самый центр босвортского поля, заполненного в том месте особенно плотно Генрихом и его свитой (речь идет о сражении при Босворте между армиями короля Ричарда III и претендента на престол Генриха Тюдора в 1485 году. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Люди Тюдора тоже не позаботились сберечь диадему для потомков: большинство ударов, как назло, обрушилось именно на голову несчастного авантюриста. Ричард, изрубленный до неузнаваемости, со сплющенной во всех плоскостях головой, и был опознан-то благодаря лишь чудом удержавшейся на его голове изувеченной диадеме. Все тридцать девять бериллов оказались бессильны защитить своего господина. Можно было представить себе, во что превратился череп бедняги, если даже стягивающий его обод диадемы перекрутился восьмеркой. Можно было, но не хотелось.

Тем временем нервно ерзающий Холмс украдкой поглядывал на меня. Сколько бы он ни хорохорился, что ему всё равно, что там у Коперника закручено – Земля вокруг Луны или Луна вокруг Солнца, – и что до всех этих астрономий, географий и прочих бесполезных в его деле наук ему интереса нет, а всё ж таки я уже не раз подмечал, что эта его некоторая недоразвитость сильно уязвляет его самолюбие и потому он не любит выказывать ее при посторонних. Вот и сейчас он кивал нам с мистером Холдером, что, мол, уж ему-то можно не объяснять, он тем более всё знает и даже еще больше, раз уж даже его помощник в курсе, но вместе с тем я видел, что ему уже хочется разбавить это однообразие какими-нибудь словами, чтобы наш гость не принялся ломать голову, кто же из беседующих с ним есть Шерлок Холмс. Но я был спокоен за него. Конечно, он может не переживать. Я не подведу и в нужное время уступлю дорогу, пропущу его вперед, потому что я не тщеславен, хотя мог бы устроить договоренность с мистером Холдером за считаные минуты: так быстро мы, два культурных человека, знатоки истории, нашли с ним общий язык, буквально с полуслова. Что и говорить, чертовски здорово, хоть и непривычно играть первую скрипку в нашем с Холмсом дуэте уже в дебюте предстоящего концерта. Да еще какого! Первый знак я уже ему подал, разумеется украдкой от мистера Холдера, – самый важный сигнал: дело разворачивается, каких и близко не было. Национальное достояние – это вам не шутки.

– А теперь, если позволите, к моим затруднениям, – заговорил наконец по существу мистер Холдер. – Поскольку в общих чертах вам всё известно, нет смысла рассказывать о том, кто такой Джордж Бэрнвелл. И всё же я добавлю от себя, потому что узнал его за эту неделю лучше, чем кто бы то ни было. Помимо того, что вы о нем знаете, этот заезжий богач, доложу я вам, еще и упрямец, каких поискать. Беда в том, что чертов янки мнит себя экспертом в таких делах, хотя мое мнение, джентльмены, уж извините, таково, что ни черта он в этом не смыслит. Мы пришли к соглашению еще месяц назад, а теперь его, видите ли, смущает недостаточная сохранность предмета его интереса. Утрата качества продукта. Каково, а!

Я невольно рассмеялся. Конечно, мистер Холдер выражался довольно грубовато для представителя Британского музея. Насколько мне известно, у них там такие крепкие словечки не в ходу, во всяком случае во время выставок уж точно. Но я охотно простил ему несдержанность, так как понимал его досаду как никто другой. Требовать от диадемы соответствия принятым стандартам качества, «товарного вида» мог только еще более невежественный, чем Холмс (да простит он меня), человек, то есть стопроцентный американец (да простят меня американцы). Это всё равно что заказать отмену всего предшествующего хода истории, включая злополучное сражение. Ведь истинная ценность диадемы, как и ее слава, заключена как раз в таком ее искалеченном виде, нереспектабельном с точки зрения заокеанского толстосума. Толстокожему янки при всех его деньжищах не уловить яростного духа битвы, не прочувствовать, каково это – дубасить тяжеленными и острыми металлическими предметами прямиком по дорогущей вещи, утыканной драгоценными камнями, по собственному национальному достоянию только ради того, чтобы выбить дурь из ненавистной головы, додумавшейся напялить диадему в такую толкотню. Ему невдомек, что он имеет дело не со штамповкой, какие выползают там у них с конвейеров на фабриках, а с величайшей реликвией, на которую наложило свою беспощадную печать наше суровое английское Средневековье. Право, мне иногда кажется, что американцы как дети. Как американские дети, потому что наши детишки не способны пренебрегать нашей славной историей, нашими традициями в конце концов, отворачиваться от них, плевать и переступать, – а там, за океаном… ну, какие могут быть традиции в Новом Свете!

– Вот вы улыбаетесь, но мне-то не до смеха! – отозвался с обидой на мою усмешку мистер Холдер. – Из-за такой глупости сделка под угрозой. Деньги, сами понимаете, нешуточные. Я понимаю, мистер Холмс, что это дело не по вашей части. Здесь нет никакого преступления, как вы любите, хотя, с другой стороны, если уж начистоту, такое поведение со стороны мистера Бэрнвелла я бы назвал грабежом. Вы не поверите, он требует снизить цену впятеро!

При этих словах я помрачнел. Деньги – вот корень всех бед. В том числе и того, что величайшая берилловая диадема, наше национальное достояние, уплывает в частные, да еще и изрядно удаленные от нас руки. Неужели у короны так плохо со средствами, что Британскому музею поручено распродавать всяким иностранцам за бесценок такие сокровища? Да, за бесценок, потому что, сколько ни заплати за диадему, всё равно будет ничтожно мало. А тут еще и прижимистый делец со своими заокеанскими приемчиками готов ободрать империю как липку – подавай ему, видите ли, скидку!

– Чего же вы от меня хотите? – впервые с невиданным доселе запозданием вступил в диалог Холмс.

– Вы славитесь умением решать любые самые тонкие дела, мистер Холмс. Дипломатия вам тоже по плечу, не скромничайте. Позвольте мистеру Бэрнвеллу посетить вас, допустим, сегодня вечером. Он уже предупрежден. Хоть он и упрям как осел, к вашему слову он согласен прислушаться. А больше я уж и не знаю, к кому обратиться.

– Вы обратились туда, куда следовало, – немедленно отозвался Холмс, одновременно зыркнув в мою сторону вопросительным взглядом.

Я к тому времени уже частично справился со своим огорчением. Всё равно насчет продажи всё решено окончательно, так что выказывать свое отношение к таким крупным, даже политическим вопросам не только бессмысленно, но и крайне неразумно. Так можно легко лишиться возможности получить вознаграждение за участие в межнациональных переговорах. Престиж престижем, но и о финансах, тем более в нашем положении, забывать не стоит. Вопрос в глазах Холмса, насколько правильно я успел его прочесть, касался того же.

Вознаграждение напрямую зависит от продажной стоимости, значит, наши интересы совпадают с национальными: мы должны успешно противостоять американской скидке, отбить ее атаку, удержаться под ее напором. Сколько же запросить с Ее Величества (а именно ее, нашу славную королеву представляет мистер Холдер, в этом можно не сомневаться), если мы беремся успешно уладить дело?