Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я заговорила с ней о музыке, чтобы придать разговору менее личный характер. Но она отвечала мне так глупо, что я тотчас же убедилась, что она в музыке не смыслит ни бельмеса. Тогда я свела разговор к удовольствиям, которым она предается в Франбуа. Мне говорили, что охота и верховая езда — ее любимые развлечения.

— Я люблю все то, что требует энергичной деятельности, — отвечала она, — и что возбуждает сильные ощущения. В этом отношении я совершенно согласна с вашей сестрой. Бедняжка скучает в деревне, потому что, говорит она, вы ведете очень уединенный образ жизни. Но отсюда до Франбуа совсем не так далеко. Посмотрите, я приехала верхом, не торопясь, в каких-то три часа. Отчего вы не бываете у лорда Госборна? Я знаю, что его мать звала вас на один из своих балов и считала вас приглашенными раз навсегда.

Я отвечала, что не люблю свет и не имею времени выезжать.

— Я это знаю, и на это-то так горько и жалуется г-жа де Ремонвиль. Она обещала мне, что в нынешнем году приедет в Франбуа к празднику св. Губерта. В это время у нас каждый день будет бал, концерт или спектакль. Надеюсь, что мы и вас уговорим приехать.

— Не думаю, — отвечала я.

— Ну так ваша прелестная сестра возьмется уговорить вас. Она слишком молода, несмотря на свое звание матери семейства, чтобы выезжать одной, особенно в первый раз, а так как вы для нее сущий ангел доброты и снисходительности, то не захотите же вы лишить ее удовольствия жить так, как прилично женщине в ее положении. Ведь вы очень хорошо понимаете, что в ее годы нельзя обречь себя на вечное вдовство, и что не дожидаться же ей в одиночестве, пока красота ее поблекнет и молодость пройдет.

Я находила, что m-lle д’Ортоза уж слишком заботится о будущности моей сестры. Не в ее среде желала бы я найти мужа для Ады. Я знала, что эта среда богатых и знатных иностранцев с примесью того, что теперь принято называть цветом французской молодежи, вся отдалась безумной лихорадочной гонке за роскошью и наслаждениями. Я взяла смелость предложить моей собеседнице вопрос, как это так случилось, что, будучи такой ревностной проповедницей замужества для других, она сама еще не замужем.

— О, я — это совсем другое дело, — воскликнула она. — Репутация моя очень дурная, меня считают сильно компрометированной, и я действительно компрометирована по мнению чересчур строгих судей, хотя я и могу поклясться чем угодно, что ни разу не испытывала даже искушения совершить то, что называется проступком. Вы смотрите на меня, и в ваших прекрасных глазах выражается изумление? А между тем, мисс Оуэн, это так, и если вы предполагали иное, то я могу только благодарить вас за снисходительную доброту, с которой вы отперли мне вашу дверь. Эта черта еще более, чем ваша превосходная репутация, убеждает меня, что ваша добродетель — истинная добродетель, та, которая не бросает камнем ни в одну падшую женщину. Но на этот раз ваше великодушие не найдет себе применения. Я не имею на своей совести ничего такого, что нуждалось бы в прощении, и суетная особа, которую вы видите перед собой, является к вам такой же чистой, как и вы сами.

Она говорила со всей самоуверенностью истины. Я взяла ее за руку и попросила объяснить мне, почему же она, оставаясь, в сущности, безукоризненной, допускает говорить о себе в таком двусмысленном тоне.

— Объяснять вам это было бы слишком долго, а мне пора домой. Но, если вы желаете узнать меня поближе, я приеду как-нибудь в другой раз. Если же нет… О, пожалуйста, не стесняйтесь. Быть может, я вам не симпатична; в таком случае, скажите откровенно. Это мне будет больно, потому что вы успели очаровать меня еще более, чем ваша сестра. Но я понимаю, что есть непреодолимые предубеждения, и что обижаться на них могут только те, кто действительно их заслуживает.

Я сама еще не в состоянии была решить, симпатична мне m-lle д’Ортоза или нет. Но она, видимо, стремилась овладеть доверием моей сестры, а потому я была обязана поближе с ней ознакомиться. Я отвечала, что буду очень рада ее видеть и, чтобы сократить для нее расстояние, мы условились, что встретимся на одной ферме, лежавшей в горах на полдороге от Франбуа до Мальгрету. Затем я проводила ее до ее коня, на которого она вскочила с легкостью, напоминавшей немножко наездницу из цирка. Вообще верхом на лошади она не производила то впечатление порядочности, которое подобает женщине серьезной. Мы расстались.

В день, условленный для свидания, я отправилась верхом в сопровождении слуги и приехала на ферму первая. Ферма эта помещалась на поросшей лесом площадке, откуда открывался вид на целый амфитеатр крутых и скалистых возвышенностей, покрытых остатками когда-то дремучего леса. Я распорядилась, чтобы лошадей отвели в стойло, и заказала незатейливый деревенский завтрак, который велела подать нам на свежем воздухе. Полчаса спустя приехала и m-lle д’Ортоза в сопровождении двух спутников — один из них оказался лакеем, а другой — молодым франтиком из той породы, которая теперь называется во Франции petit crevé а в старину называлась у нас денди. Впрочем, эти два типа имеют мало общего между собой: денди был подделкой под аристократа, а petit crevé — подделка под жокея.

Заметив, что я без особенного удовольствия посматриваю на это новое лицо, нежданно-негаданно появившееся передо мной, m-lle д’Ортоза, смеясь, соскочила с лошади.

— Не обращайте внимания на этого незваного гостя, — проговорила она, — он нам не помешает. Это князь Уровский, честь имею представить… А теперь, молодой человек, — продолжала она, обращаясь к нему, — вы раскланялись и можете убираться. Помните наше условие: вы непременно хотели проводить меня, вы боялись, чтобы я не умерла со скуки, лишившись вашего приятного общества. Чтобы не разочаровывать вас, я согласилась, но я предупредила вас, что еду ради общества, которое поинтереснее вашего, а потому, можете отправиться осмотреть Ревенский цирк или Дам Мааса, и затем вернуться сюда за мной часа через два.

Молодчик поклонился, вскочил на лошадь и ускакал с развязностью невольника, притерпевшегося ко всем капризам своей владычицы.

Я воздержалась заявить свое мнение по поводу этого эпизода, который был мне вовсе не по вкусу. Я в некотором роде чувствовала себя обязанной оказать моей новой знакомой гостеприимство среди наших Арденских гор, и я пригласила ее к завтраку, состоявшему из свежих яиц, молока и полубелого хлеба. Она воскликнула, что все это очаровательно, но, на ее вкус, немного пресновато, и что она против этого приняла свои предосторожности. Она позвала лакея и велела ему подать жестянку, из которой вынула бутылку портера, сосиски, двух холодных куропаток и склянку с черным кофе.

— А лед-то! — воскликнула она. — Этот болван князек взялся довезти его, всю дорогу жаловался, что ящик морозит ему бока, а теперь увез его. Что за полоумный! Бегите за ним скорее, догоните его, нам непременно нужен лед.

Слуга бросился вдогонку за князем и вскоре вернулся с металлическим ящиком, в котором был лед.

M-lle д’Ортоза ела и пила, как мужчина. Женщина она была высокая, стройная, но крепко сложенная; здоровье у нее, видимо, было железное, и аппетит превосходный. Я ей это заметила, и она отвечала:

— Что здоровье! Всякий пользуется тем здоровьем, какое он желает иметь. Вся суть в том, чтобы уметь приспособить свой образ жизни к своей организации. Вот вы, я вижу, придерживаетесь умеренности в пище и питье. Для вас оно, пожалуй, и хорошо, так как вы ведете жизнь спокойную и правильную. Вы не тратите свои силы, вам их всегда хватит на то, что вам предстоит сделать. Я — совсем другое дело. Я обещала вам рассказать о себе, для этого я и приехала, а потому я приступлю к исполнению моего обещания.

Она закурила сигару.

— Я не спрашиваю вашего позволения, — заметила она. — Я знаю, что ваш отец много курит, и что это не беспокоит ни вас, ни вашу сестру.

Затем она развалилась на своем непромокаемом плаще в очень грациозной позе, открывавшей ее стройную испанскую ножку, обутую в тонкий щегольской полусапог. Она сняла шляпу, при чем ее великолепные золотые волосы с красным отливом рассыпались по ее плечам. Бледно-зеленые глаза ее, казавшиеся еще больше от окружавшей их искусственной черной каймы, приняли какое-то неподвижное кошачье выражение и, гордая сознанием своей ловко выставленной на вид красоты, она начала свой рассказ.

— Я дочь одной очень знатной дамы. Граф д’Ортоза, муж моей матери, был стар и хил. Он наградил ее несколькими рахитичными сыновьями, которые все умерли в детстве. Мать моя, проезжая как-то горами, была похищена атаманом разбойников, который пользовался в наших краях большой известностью. Он был молод, хорош собой, аристократического происхождения и чисто рыцарского великодушия. Он возвратил ей свободу без всяких условий и дал ей письменный пропуск, с которым она впредь могла безопасно путешествовать по всем провинциям, где у него были сторонники, — потому что это был род политического вождя, на наш испанский манер. Так, по крайней мере, рассказывала матушка об этом приключении. Я явилась на свет как раз девять месяцев спустя. Другое странное обстоятельство, которое никто не пытался объяснить — это мое сходство с разбойничьим атаманом. Граф д’Ортоза уверял, правда, что я не могла принадлежать к его семейству. Но он умер скоропостижно, а я осталась жить с наследием славной, здоровой крови, за которую я благодарю того, кто меня ею наградил.

Воспитание я получала в Мадриде, в Париже, в Лондоне, в Неаполе, в Вене — другими словами, вовсе никакого воспитания не получила. Мать моя, которая была красавица собой, только и преподала мне, что искусство грациозно носить мантилью, да еще другое, не менее важное искусство, — играть веером. От горничных я научилась арагонской хоте и другим нашим национальным танцам, которые послужили мне источником здорового моциона дома и ранних успехов в свете. Я выучилась говорить на нескольких языках — вещь в высшей степени полезная на таком поприще, как мое, и прочла множество романов, которым не далась в обман. Я очень хорошо знаю, что судьба сама собой ничего не делает, но в романах я почерпнула благоговение перед силой воли. Да, самые неправдоподобные романы могут осуществляться в жизни, если только человек умеет энергично хотеть того, что авторы, которым это ровно ничего не стоит, заставляют проделывать своих героев. Итак, я по-своему, если хотите, романтична.

Мать моя осталась вдовой в такие годы, когда она могла еще мечтать о втором замужестве. Муж ей ничего не оставил в наследство, кроме долгов. Приключение ее с разбойниками наделало шума в Испании. Чтобы избавиться от шуток, очень, впрочем, снисходительных, но которые все-таки могли удалить поклонников с серьезными намерениями, она стала путешествовать. Всюду она умела составить себе репутацию очаровательнейшей светской женщины. Но натура у нее была страстная, и эта-то страстность составила ее несчастье. Она влюблялась до безумия, а мужчина, в которого женщина влюблена до безумия, уже ей не жених.

Я была свидетельницей ее любовных похождений. Она не особенно хлопотала о соблюдении тайны, а я, к тому же, была любопытна. Если я упоминаю об этом, то только потому, что черта эта, по-моему, относится к ее похвале, и мне было бы очень неприятно, если бы вы поняли меня иначе. Нежность брала в ней верх над честолюбием. Она была слишком искренна и порывиста, чтобы оставаться предусмотрительной. Молодость ее прошла в упоении беспрестанных увлечений, которые она потом искупала слезами. Она была добра и плакала передо мной, приговаривая: «поцелуй меня, утешь твою бедную маму, которую злые люди огорчили!» Не могла же она воображать, что я не догадываюсь о причине этого огорчения.

У нее была старшая сестра, которая сумела проложить себе дорогу в жизни, т. е. дорогу к тому, что в ее глазах составляло единственную цель жизни, — к богатству, — выйдя замуж за счастливого спекулянта. Эта-то сестра и дала мне приют в Лондоне после того, как я имела несчастье потерять свою мать. Мне было в то время шестнадцать лет, и хотя я еще и не вступала в свет официально, я его знала вдоль и поперек. Плохо притворенная дверь, которая отделяла мою девичью комнатку от будуара моей матери, давала мне полную возможность производить свои наблюдения.

Когда я вступила в роскошный дом моей тетки, я была слишком взрослой, чтобы жить взаперти. По мере того, как я начинала кружить все больше и больше голов, атмосфера ее дома, отяжелевшая от позолоты и проникнутая веяньем скуки, которую вносили с собой разные тузы биржевого мира, озарилась лучом хорошего тона. Тетушка была в восторге, дядюшка банкир земли под собой не слышал от гордости, что титулованные особы обедают за его столом. Но когда у него стали просить моей руки, он отвечал, что такая красивая и талантливая девушка, как я, не нуждается в приданом. По лицам моих воздыхателей я заметила, что они очень соболезнуют обо мне. Гордость моя была задета за живое, и я объявила во всеуслышание, что и не думаю выходить замуж, что я слишком дорожу своей независимостью и не имею ни малейшего желания с ней расставаться. С этой минуты и дядюшка, и тетушка не могли надышаться на меня. Они находили совершенно в порядке вещей, что моя молодость, мои танцы, моя болтовня, то ослепительная и легкая, то, в случае надобности, дельная и серьезная, привлекают в их гостиные цвет великосветского общества, отплачивая им таким образом за кое-какие нарядные тряпки и за хлеб насущный, который они мне давали. Словом, мне жилось лучше, чем г-же де Ментенон, которую в молодости заставляли пасти индюшек, и я на свою судьбу не жаловалась. Только в одно прекрасное утро я распростилась с ними, объявив, что меня приглашает к себе старая родственница, живущая в Ницце, и что мне нужна перемена воздуха.

Вслед за этим произошла семейная сцена. «Вижу, в чем дело!» — воскликнул дядюшка — обладатель десяти миллионов. — «Тебе хочется замуж. Так что ж, мы и замуж тебя выдадим».