Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сестра, по-видимому, сдалась на эти соображения, и я с этой стороны могла, казалось, надеяться, что меня оставят в покое. Но далеко не спокойно было у меня на душе относительно Абеля. Каждый день приходили письма Нувиля от его имени. Он нетерпеливо требовал от меня ответа, решения его участи. Что было ему делать? Могла ли я порицать его поступок? Он горел нетерпением меня видеть, и умолял меня сказать ему, должен ли он из уважения к трауру моей сестры избегать показываться там, где она находится. Откладывать долее ответ было невозможно, и я отвечала прямо Абелю, находя, что при тех отношениях, в которых мы стояли друг к другу, было бы жеманством с моей стороны объясняться с ним через третье лицо.

Нет, я не порицаю вас, но оплакиваю роковую случайность, которая ставит между нами новое препятствие. В эту минуту нам невозможно стать друг к другу в открытые отношения. Добрые люди не преминут сказать, что обличая позорное поведение де Ремонвиля, вы были наперед уверены, что семейство его одобрит вас; что вы имели свои личные причины, помимо нанесенного вам оскорбления, выступить защитником его жены и свояченицы. Увы, нет! Мы не можем с вами увидеться теперь. Дайте времени сгладить эти тени. Через год все изменится. Сестра моя уже теперь порывается оставить уединение Мальгрету, а я не могу и не хочу удаляться отсюда. Итак, будем ждать, твердо полагаясь друг на друга. Пишите мне сами, но пускай и Нувиль не лишает меня удовольствия получать его славные письма.

Несколько дней спустя пришло письмо, опять от Нувиля и помеченное «Венеция». Он в немногих словах уведомлял меня, что отправился вместе с Абелем на восток.

Нувиль снова писал ко мне из Константинополя:

Вы, конечно, разочаруетесь, — писал он, — увидев мой почерк вместо того, которого вы ожидаете. К удивлению моему, никакие увещания с моей стороны не могли убедить Абеля писать вам прежде меня. Вот уже два дня, как мы здесь. Он то и дело в лихорадочном состоянии хватает лист бумаги, царапает что-то на нем, потом рвет на клочки и бросает в огонь, чувствуя себя бессильным выразить то, что у него на душе. Я и не подозревал за ним этой слабости. Я видел, что он составляет с большой легкостью коротенькие записочки, но я не знал, что в жизнь свою он никогда не писал того, что собственно называется письмом. Он сам мне в этом сейчас сознался и добавил:

«Ты вот можешь, умеешь писать; объясни ей это. Я и сам этого не подозревал. Я ведь никогда не любил. Мое перо — это смычок. Когда я говорю, мне необходимо делать над собой известное усилие, чтобы высказать то, что я хочу. Это мне удается при помощи чувств, которые я испытываю, и под влиянием того соотношения, которое устанавливается между моим взглядом и взглядом моего собеседника. Но этот белый лист бумаги ничего мне не отвечает и только леденит те чувства, которые я хочу ему поверить. К тому же я не знаю, правильно ли я пишу. О, разлука, разлука! Это та же смерть».

Вот, милая мисс Оуэн, что он говорит и что он ощущает. К этому мне остается прибавить только одно: он любит вас до безумия.

Под этой строчкой было приписано рукою Абеля:

Да, я безумно люблю вас. Больше я ничего не умею сказать.

Итак, я стала ждать писем от Нувиля, — длинных, обстоятельных и разумных, — как он умел их писать. Но письма эти становились все реже и реже. Оба друга путешествовали по России. Время от времени Нувиль присылал мне коротенький отчет об утомительных и опасных похождениях их по страшным дорогам в суровую русскую зиму.

Абель, — говорил он, — точно скован из железа. Его исключительная организация придает ему несокрушимое упорство и отвагу. Что касается меня, то меня поддерживает его присутствие. Желание не разлучиться с ним заставляет меня превозмогать усталость, но я чувствую, что не стой он тут, передо мной, со своим вечным: «вперед, вперед!» — я бы, кажется, тут же упал мертвый.

Целых два месяца прошло без всяких известий. Я уж думала, что они погибли, и чувствовала, что умираю понемногу с каждым днем. Наконец, из газет я узнала, что их ждут в Москве. Нувиль написал мне:

Абель здоров и бодр, он даже не утомлен. Зато я совсем разбит и еду поправляться в Италию, прежде чем вернусь во Францию. Абелю я здесь более не нужен, и что бы он там ни говорил, желая удержать меня, я буду для него больше помехой, чем поддержкой.

С этого времени единственные вести, которые доходили до меня о моем женихе, были коротенькие и редкие газетные известия. Если он и писал мне несколько строк, то я их не получала. Думая, что и мои письма до него не доходят, я перестала посылать их ему. Весной Нувиль написал мне из Парижа. Абель все еще путешествовал по России и думал вернуться через Швецию в Данию.

Итак, он вернется. Но вернется ли он для меня? Ни одного слова, которое бы свидетельствовало, что он еще помнит меня. Все казалось порвано, забыто. Я не предвидела этой болезненной неспособности написать хотя бы три слова — «я не забыл».

Мне бы следовало припомнить то, что он мне говорил в парке: «Вы хотите иметь время, чтобы подумать: пусть будет по-вашему. Но вы делаете дурно. Вы снова бросаете меня в эту пожирающую жизнь, из которой я хотел выйти». И я упустила эту благоприятную минуту, которая, быть может, никогда более не вернется! Я осыпала себя горькими упреками, я была как бы в раздоре с самой собою. Когда из глубины моего сердца поднимался отчаянный вопль боли, рассудок мой ему отвечал: «Ты само этого хотело; в тебе не хватило мужества. А теперь ты обливаешься кровью, но уже поздно. Тем хуже для тебя».

В ту пору, когда это тяжелое, подавляющее настроение владело мною, я была одна в Мальгрету. Сестра моя, выдержав с грехом пополам три месяца уединения, уговорила-таки отца отвезти ее в Ниццу. Она, в сущности, не была больна, но она до того донимала нас своими жалобами, что мы под конец стали за нее тревожиться, и пришлось уступить ее упорному желанию видеть свет и переменить обстановку. Она объявила, что детей увезет с собой, рассчитывая, что я из любви к ним поеду за ней. Но я имела твердость остаться при своем прежнем решении. Отсутствие ее должно было продолжаться всего только два месяца, а дела моего имения непременно требовали, чтобы кто-нибудь из нас оставался дома.

Итак, мой друг, в первый раз в жизни я осталась одна. Как описать тебе все то, что произошло во мне за эти шесть недель полнейшего одиночества? Чувство, которое пришлось не по силам моей организации, все поставило во мне вверх дном. У меня нет более ни логики, ни последовательности воли, ни покорности судьбе. Вначале страдания мои были слишком невыносимы. Я твердила себе, что это несправедливо. Что я сделала злого, чтобы заслужить такое наказание? Разве вся жизнь моя не была самоотвержением для других? Пожила ли я хоть один день для себя? Двадцати трех лет я еще ни разу не позволила себе посмотреться с удовольствием в зеркало. Я отказалась от мысли о любви прежде, чем во мне проснулась потребность ее, я забывала, что отказываюсь, быть может, от своего права. Я намеренно умалила, стерла, сгладила свою личность, я всю себя дала поглотить любовью к семье — и к чему же все это мне послужило?

Чужой человек прошел через мою жизнь, как те перелетные птицы, которые пролетают над нашими горами, останавливаясь на мгновение, чтобы отдохнуть и напиться из ручья, и снова уносясь в необъятные небесные пространства… И эта-то перелетная птица, как его назвала насмешливая Ада, унесла в своем горделивом полете мою душу. Но он обронил ее, забыл, потерял по дороге, предоставив ей самой отыскивать обратный путь к родному крову; не его забота была вернуть мне ее, если у нее не оказалось крыльев, чтобы следовать за ним. И я горько упрекала себя за этот взрыв личного чувства, который называют любовью. Мне казалось ясно, что любовь есть ни что иное, как могучий, неумолимый эгоизм. Если бы я любила Абеля не для себя, а для него, я должна была бы радоваться, зная, что он в той стихии энергичной деятельности и борьбы, среди которой он только и мог быть счастлив. У него была минута усталости, он обратился ко мне, как к мирному убежищу — и я была так безумна, что хотела посвятить ему свою жизнь, — ему, которому эта жизнь ни на что не пригодилась бы. Конечно, он и не думал меня обманывать, он меня уважал, но он сам ошибся. Единственная моя способность, единственная моя роль в жизни — это роль тёти, другими словами, няньки. И я-то вдруг задумала взять орла на свое попечение, уложить гения в детскую люльку и убаюкать его своими колыбельными песнями!

Нравственные муки мои с каждым днем увеличивались. Не находя себе покоя в уединении, которого я искала, я решилась отправиться к своим в Ниццу. Отец мой без меня скучал, маленькая моя Сара каждый вечер звала меня, ложась спать. Мне пришла мысль сделать им сюрприз и явиться, не предупредив их заранее.

Приготовления мои были скоро покончены; я взяла с собой всего один чемодан и отправилась одна. В Лион я приехала вечером, в дамском отделении вагона, в котором никого, кроме меня, не было. Мне никогда не случалось останавливаться в этом городе, я не знала в нем ни одной гостиницы и села в первый попавшийся омнибус у станции железной дороги. Я опустила вуаль на лицо и доехала таким образом до одной из лучших гостиниц Лиона, не обменявшись ни с кем ни единым словом с самого моего выезда из дома. Прислуга гостиницы, видя, что я одна, и что поклажи у меня всего-навсего одна небольшая дорожная сумка, занялась мною лишь тогда, когда все остальные путешественники были уже размещены. Меня проводили в маленькую комнатку на третьем этаже, в которую я велела подать себе чаю, и в которой, запершись на ключ, я заснула, усталая, но сравнительно спокойная.

Около часа после полуночи меня разбудил сильный шум на улице, и я увидела отсвет каких-то огней, пробежавший по оконным занавескам. Первая моя мысль была, что это пожар; я приподнялась и стала прислушиваться. Вдруг среди гула быстро приближавшейся толпы до меня долетели слова: «Абель, Абель, да здравствует Абель!»

Не помня себя, я на скорую руку накинула платье и отворила окно. Толпа окружала карету, из которой выпрягли лошадей, и толпа молодежи везла эту карету на себе, примешивая свои восклицания к возгласам восторженной публики. Другие молодые люди сопровождали шествие с факелами. Я поняла, что Абель только что вышел из театра, где он по обыкновению наэлектризировал все сердца, и что его с торжеством сопровождают домой. У подъезда гостиницы карета остановилась, гостиничная прислуга вышла к ней навстречу с факелами. Абель едва мог выбраться из экипажа, его теснили, окружали со всех сторон, всякий хотел непременно пожать ему руку. Я услышала, что ему кричат: «Стрекозку, еще раз Стрекозку!» Он отвечал, что сыграет со своего балкона, но для этого просил, чтобы ему дали пройти к себе в комнату.

Он вошел в гостиницу, сопровождаемый дюжиной знакомых обоего пола, и пять минут спустя он показался на просторном балконе первого этажа, как раз под моим окном. Толпа дожидалась на площади. Абель взял свою скрипку и после небольшой прелюдии сыграл мою песенку, к которой он сочинил вариации. Ему отвечал целый гром аплодисментов; посыпались снова возгласы «еще, еще!» Но он просил, чтобы его пощадили, объявив, что он выбился из сил, умирает с голоду и просит позволения поужинать. Он поблагодарил публику, которая еще раз приветствовала его громкими восклицаниями и разошлась неохотно. Войдя в комнату, он не затворил за собой балконную дверь, и я услышала его звонкий голос, крикнувший:

— Главное, чтобы вино было хорошо, да чтоб его было больше!

Дверь затворилась, и я ничего более не могла расслышать, кроме беготни слуг, приносивших и уносивших блюда. Я напрасно старалась снова заснуть.

Абель, которого я предполагала на севере Европы, был во Франции — и он мне даже не дал об этом знать! Стало быть, он твердо решил меня забыть, или, вернее, он забыл меня в силу самих обстоятельств, в силу своего характера и своего рода занятий. Теперь мы в двух шагах друг от друга, и мы более разлучены, чем если бы целые тысячи миль лежали между нами. Я, его невеста, дрожу и скрываюсь и не смею пойти к нему, а он пирует с веселыми собеседниками, с людьми, которых я не знаю и никогда, конечно, не буду знать. Он в своей среде, в той неведомой, заповедной для меня сфере, в которую мне никогда не суждено проникнуть.

Я оделась и зажгла свечу; в комнате было холодно, но мне было не до того. Поглощенная своими мыслями, я ждала утра, как будто оно могло принести какое-нибудь решение томившим меня вопросам.

Через два часа я услыхала внизу стук растворявшихся окон, и голоса пирующих стали долетать до меня. Там, в этой яркой освещенной зале, было слишком жарко, а я зябла в своей тесной каморке; вечно во всем контраст! Какое-то болезненное любопытство овладело мною — я тоже раскрыла окно и вышла на свой балкончик. Было три часа утра, небо было темное, весь город спал. Один газ освещал большую пустынную площадь. Вдруг яркий свет вырвался из окон гостиницы и упал на ближайшие предметы. Я видела, как по этому освещенному пространству задвигались тени гостей; запах табачного дыма с сильной примесью спиртных паров поднялся в воздухе. Слышны были смех, крики, отрывки дуэтов и хоров; женских голосов было столько же, сколько и мужских. Все эти голоса были усталые; мозги, видимо, уже отказывались правильно действовать. Я стала прислушиваться, не раздается ли среди этого нестройного гула голос Абеля, но его не было слышно. Я вздохнула свободнее. Он, видимо, ушел.

Вдруг я увидела его как раз под моим окном. Он стоял в тени большого оранжерейного растения, но он сделал шаг вперед, причем очутился среди освещенного пространства, и я узнала его. Он был не один; какая-то женщина, очень нарядная и с густыми черными кудрями, — своими или фальшивыми, уж право не знаю, — падавшими ей на спину вплоть до самого пояса, стояла возле него, положив ему руку на плечо. Головы их почти соприкасались, но это, однако, не мешало ему подносить время от времени свою сигару к губам. Они говорили шепотом и громко смеялись. Минуту спустя они снова вернулись в комнаты.