Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы не знали, что думать о рассказе Клевиля. Я поскакал в отель разузнать о подробностях дела. Оказалось, что Рошталь уже куда-то скрылась, захватив с собой свои драгоценные каменья, платья и все, что она могла забрать второпях. Полицейский комиссар собирался приступить к составлению акта. Я вернулся к Абелю. Ваш друг, как вы легко можете себе представить, очень взволнован. Он поручил мне написать вам и изложить все подробности этой трагедии, какие только нам самим известны. Ждем ваших указаний, как нам теперь поступать.

Перед отправкой письмо это было, видимо, распечатано, и содержало следующую приписку, очевидно продиктованную Абелем:

Вы не должны обвинять Абеля. Не он убил этого человека — его убила истина. Он не знал, что его любовница собиралась разойтись с ним и только выжидала для этого удобного предлога. Абель, сам того не подозревая, доставил ей этот предлог, обличив публично всю гнусность их общей роскоши. Он не может ни упрекнуть себя в этом, ни смотреть, как на несчастье для вашего семейства, на отсечение этого зараженного члена. Он предполагает, что вам придется приехать сюда, и что ему не следует показываться у вас в эту минуту. Но он остается в Париже, чтобы иметь возможность дать все объяснения, какие от него могут потребовать, на случай, если бы неверные известия представили его образ действий в ложном свете.

Итак, я должна была нанести моей бедной сестре этот удар, который, я думала, будет так жесток для нее, — потому что на следующий же день она не миновала бы узнать его из газет. Дрожа всем телом, кинулась я предупредить обо всем отца. Мы отправились с ним вместе в комнату Ады. Она примеряла, как теперь помню, белое кисейное платье на розовой шелковой подкладке.

— Отошли своих горничных, — сказал ей отец, — нам нужно очень серьезно поговорить с тобой.

— Очень серьезно? — повторила она, смеясь, и, сделав знак своим горничным, чтобы они вышли, продолжала: — Что такое случилось? Уж не вернулись ли наши музыканты? Они, верно, обедают у нас сегодня? Тем лучше! Мое платье сидит превосходно.

Но тут она рассмотрела в зеркало наши встревоженные лица, побледнела и, обернувшись к нам в зеркало, вскрикнула:

— Дети, где дети?

— Вон они, — отвечала я ей, указывая на Сару, бегавшую на лужайке, и маленького, которого кормилица носила на руках. — Речь не о них, а о твоем муже.

— А, знаю, — проговорила она. — Он меня обманул, заставил подписать какую-то бумагу… Он меня разоряет, не так ли? И разоряет из-за негодной твари. Это мне все очень хорошо известно. Вы пришли меня бранить за мою слабость? Но что же мне делать? Я его боюсь, я терпеть не могу споров из-за денег…

— Прости твоему мужу, — перебил ее мой отец. — Более чем вероятно, что он ни в чем уже более не провинится перед тобой. Мы пришли не для того, чтобы обвинять его или бранить тебя, а чтобы сопутствовать тебе: ты должна ехать…

Она содрогнулась, испуганно взглянула на нас и воскликнула:

— Скажите мне правду: он умер! Эта женщина подослала кого-нибудь зарезать его!

Не знаю, расслышала ли она, поняла ли она, что мы ей отвечали. С ней сделался нервный припадок. Я просидела над ней всю ночь. На следующее утро мой отец, видя, что она не в состоянии ехать, отправился в Париж один, чтобы отдать последний долг своему зятю и привести, насколько окажется возможно, его дела в порядок. Он предоставил мне сообщить бедной Аде трагические подробности смерти ее мужа. Она угадала их сама.

— Он, наверное, убил себя из любви к этой девке, — твердила она.

Ей и в голову не приходило, что Абель мог играть роль в этой драме, а так как газеты не примешали его имя к отчетам, более или менее верным, более или менее сдержанным, которые они сообщили об этом событии, то и я не сочла нужным говорить ей об этом.

В продолжение нескольких дней Ада была не на шутку больна. Она не выражала никакого сожаления, никакой привязанности к памяти своего мужа. В возбуждении лихорадки у нее вырывались даже такие слова и речи, что он над собой совершил суд, что смерть его — счастье для ее детей. Печаль ее приняла форму страха, ей мерещился его окровавленный призрак, она кричала и билась. Но мало-помалу она успокоилась, и когда мой отец вернулся из Парижа, он застал ее унылой и покорной, примеряющей черное платье вместо розового.

Приличия требовали, чтобы мы вели очень уединенный и скромный образ жизни во все время ее траура. Она скоро стала жаловаться на скуку и строить планы для зимы, которая приближалась. Не хоронить же нам было себя на веки, по ее мнению, в этой глуши. Тут мой отец, занимавшийся все время приведением в порядок ее дел, нашел вынужденным объявить ей, что у нее более не остается средств жить на ту широкую ногу, как она привыкла, и что ей придется значительно сократить свои расходы.

— Что за беда? — отвечала она. — Остатков моего состояния совершенно достаточно для моего туалета и для содержания моих детей. Сара, слава Богу, все еще богата, и я не вижу, почему бы ей не иметь в Париже хорошей квартиры с приличным экипажем и не принимать у себя лучшее общество. Она возьмет меня к себе жилицей, я не буду ей ничего стоить, а между тем, буду пользоваться ее благосостоянием.

Делать нечего, надо было признаться ей, что наличное мое состояние вдвое меньше того, что у нее осталось, и что соединенных наших средств не хватит, чтобы вести тот образ жизни, который ей хочется. Она пожелала знать, куда же девалось мое состояние. Правды я ей сказать не могла, гордость ее слишком бы от этого пострадала. Я уверила ее, что разорилась, поместив большую часть своих денег в одно неудавшееся предприятие. Она ужасно рассердилась.

— Однако, я вижу, — заметила она, когда мы остались вдвоем, — что я все-таки наиболее рассудительная и наиболее богатая из нас двух. Я, по крайней мере, не делала глупостей, когда все остальные вокруг меня дурили. Ты слишком любила деньги, моя бедная Сара, и вот ты за это наказана. Ты хотела увеличить свой капитал, пустилась в аферы, и в конце концов ты оказалась более разорена, чем я. Но сделанного не воротишь. Как же нам теперь быть? Не могу же я оставаться на твоей шее с моими детьми, с прислугой и с лошадьми. Я буду платить тебе за свое содержание — это дело решенное. Но поселиться здесь навеки — это свыше моих сил. Я умру с тоски, Сара, а ведь ты же не хочешь, чтобы я умерла?

— Конечно, нет, и у тебя есть, на что жить в свое удовольствие в другом каком-нибудь месте, если ты только будешь благоразумна. Но ехать с тобой в настоящую минуту я не могу — жизнь моя прикована к этому клочку земли, а ты еще слишком молода и, главное, слишком недавно овдовела, чтобы жить в Париже эту зиму одной.

— Тебе хорошо говорить: ты живешь здесь, как тебе хочется, и принимаешь тех, кто тебе нравится. Но если эти личности мне не нравятся — я должна буду выносить их присутствие скрепя сердце?

— Если бы только я знала, дорогое дитя мое, кто тебе нравится и кто тебе не нравится, чего ты и сама подчас хорошенько не знаешь, то я сумела бы окружить тебя людьми по твоему выбору.

— Как будто тут есть из кого выбирать! Ах, Сара, если бы ты меня любила, и если бы ты только захотела, ты могла бы устроиться иначе. Ты продала бы это поместье, в которое ты больше вложила денег, чем оно тебе приносит, и мы уехали бы в Италию. Мне необходима перемена климата, я чувствую, что я вяну…

— Ты толкуешь о продаже имения, как будто это такое дело, которое можно устроить в двадцать четыре часа. По счастью, ты расцвела за последнее время, как роза, и я не верю, чтобы ты была больна.

— Ну да, ты поверишь моей болезни, когда меня больше не будет в живых.

— Дорогое дитя мое! Если окажется, что тебе угрожает болезнь, мы достанем денег во что бы то ни стало. Но так как, по счастью, никакой близкой опасности нет, то имей же терпение, дай отцу окончить ликвидацию твоих дел.

— Хорошо, я буду терпеть, если ты мне, со своей стороны, обещаешь также ликвидировать твои дела, продать Мальгрету и переселиться со мной в какое-нибудь более удобообитаемое место.

— Этого я тебе не могу обещать. Отцу моему здесь хорошо; я все здесь устроила для него, соображаясь с его вкусами и потребностями. На мне лежит обязанность сделать его старость долголетней и счастливой. Я продам это поместье только в том случае, если оно ему надоест.