Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, я осталась одна, одна навсегда! Я далеко зашла в лес, заткнув уши, чтоб эхо как-нибудь не принесло мне отголосок рыданий моей бедной девочки. А ведь как я любила ее, скольких трудов стоило мне ее вырастить — и я никогда не увижу ее, разве только в том случае, если жизнь ее снова очутится в опасности! Какая горькая надежда!

Вечер застал меня в лесу. Мне пришло в голову, что слуги мои будут обо мне беспокоиться; без этого я бы, кажется, всю ночь провела под открытым небом, до того мне страшно было вернуться в мой опустелый дом. Но как бы велико ни было наше собственное горе, оно не дает нам права огорчать людей, преданных нам. Я вернулась к обеду, но есть я не могла, и я видела в глазах женщины, прислуживавшей мне за столом, слезы участия. Собака моего отца подошла приласкаться ко мне, и она тоже была печальна и не хотела есть. Улучив минуту, когда я осталась одна с собакой, я принудила ее поесть, и добрая моя служанка могла думать, что и я также пообедала.

Все мои домашние устали в этот день, все успели поплакать о детях и о моем горе. Я сделала вид, что иду спать, чтобы дать возможность слугам лечь пораньше. Но, как только в доме все затихло, я вышла без шума. Эта пустая кроватка Сары, стоявшая возле моей, эта колыбелька Генри, тоже пустая, в смежной комнате, этот беспорядок поспешного отъезда — игрушки, разбросанные на полу, детский чулочек, позабытый на стуле… Казалось, точно разбойники нагрянули в дом, все ограбили и увели детей… Зачем только они позабыли убить меня?

Я спустилась в сад и припомнила, что как раз в этот день и в этот час истекал год испытания, назначенный мною Абелю. Тогда он мне сказал: «Если вы мне не отошлете эту травку, которую я обмотал вокруг вашего пальца, где бы вы ни были в этот день, через год я явлюсь к вам». Но я отослала травку, и никогда более не увижу его. Все кончено для меня в жизни. У меня нет более семьи, сестра моя прогнала меня от себя, дети меня скоро позабудут, и в награду за мое вечное самоотвержение я ничего не получила, кроме вечного одиночества.

Я дошла до конца аллеи, которая тянулась по берегу Мааса, и снова увидела скамейку, на которой Абель впервые заговорил со мной о любви. Силы мои истощились. Я упала на землю и, прислонившись головой к скамейке, дала волю слезам. То не был уже тот теплый и ясный вечер, как год тому назад, когда звезды отражались в реке, и волны как бы тихо дышали. Ветер с раздирающим душу стоном гнал тяжелые тучи, которые время от времени роняли потоки дождя в свинцовые помутившиеся волны реки. Все рыдало во мне и вокруг меня, и мне думалось — как бы хорошо было не подниматься более с этого места и умереть здесь!

Вдруг я почувствовала, что чьи-то теплые и гибкие руки обнимают меня. То был Абель; он поднял меня и прижимал к своей груди. Что сталось с моей решимостью позабыть его, с моими горькими воспоминаниями? Я могла только благословлять его сострадание и искать в нем убежище от отчаяния и от овладевавшего мною отвращения к жизни.

— Я знаю все, — сказал он мне. — Вот уже неделя, как я живу возле вас, никем не узнанный, и исходил всю окрестность, переодевшись работником. Я знаю все, что вы сделали доброго другим, и все зло, которым вам отплатили. Я знаю ваши заботы о виновной и несчастной Кармен; честную, хоть и не совсем ловкую попытку лорда Госборна; жестокость вашей сестры, ее отъезд и похищение детей. Я знаю, что вы теперь остались одна-одинешенька в мире. Но я остаюсь с вами, не как жених, достойный вас, — вы уже осудили меня и произнесли свой приговор, — но как друг, готовый посвятить вам свою жизнь, и который посвятит вам ее, хотя бы вы и отказались.

Когда я получил травку, залог нашей порванной связи, когда Нувиль показал мне письмо m-lle д’Ортоза, я уже перестал видеться с этой жестокой женщиной. Я уже более не думал о ней и сказал ей это. Она знала, что я никогда ее более не увижу, и что она бессильна порвать то, что привязывало меня к вам. Мне это не стоило ни усилий, ни жертв, но перед тем я был виновен, да, жестоко виновен, уступив чувству любопытства, тщеславия, досады и согласившись снова увидеть эту опасную женщину.

Итак, я покорился вашему приговору, но это стоило мне такой боли, что меня как бы силой выбросило из той суетной и шумной жизни, которой я жил до тех пор. Я ощущал неодолимую потребность одиночества и забвения самого себя. Вместо того, чтобы ехать в Италию, я поселился в небольшом загородном домике по соседству с Нувилем и запер свою дверь для целого света. Я убрал свою скрипку, я до нее не дотрагивался за эти три месяца. Она спит, ей нечего высказывать, пока мое сердце остается похороненным. Нувиль расскажет вам, как я жил за это время и позволил ли я себе хоть раз взглянуть на какую-нибудь женщину. Я не считаю себя очищенным этим трехмесячным воздержанием, оно слишком легко мне давалось, чтобы я мог себе делать из него заслугу. Глубокое отвращение к прежней беспутной жизни заставило меня жадно броситься в образ жизни совершенно противоположной. Я не сделался более достойным вас только потому, что горько оплакивал свое утраченное счастье. Но в одном я уверен — что я могу жить только для вас, и что я скорее вовсе откажусь от жизни, чем дам увлечь себя снова чему-нибудь постороннему и чуждому вам.

Я нанял сегодня небольшой домик, в котором поселился в одной миле отсюда. Каждый раз, как вы только призовете меня, в десять минут езды по железной дороге, я буду у ваших ног. Когда вы не захотите меня видеть, я не выйду из своего садика. Когда вернется ваш отец, если он пожелает слушать музыку, я буду играть для него и для вас, но ни для кого более. Скучать я не буду, я стану учиться, читать, я дополню свое жалкое образование. Я уже начал с Нувилем. Он так много знает — он давал мне уроки, он заставил меня работать. Словом, вы увидите, что я могу преобразиться, и, быть может, со временем, когда вы убедитесь, что я только вас люблю и живу только для вас, — быть может, Сара, вы меня простите.

Я ему ничего не отвечала, и это его встревожило.

— Мои слова не в силах вас утешить, — проговорил он, — вы их и не слушаете. Раскаяние мое кажется вам бесплодным; вы думаете только о своем горе, и я — безумец, что решаюсь говорить вам о своих надеждах, которые не могут иметь для вас смысла в минуту такого тяжкого душевного настроения. Так говорите же мне, Сара, о ваших страданиях. Я позабуду свои, я поеду за вашей девочкой, я похищу ее, если нельзя будет вернуть ее иначе. Или нет, лучше я заставлю ее мать возвратиться. Я уговорю, я пристыжу ее. Хотите вы, чтобы я тотчас же отправился?

— Нет, — отвечала я, — сестра моя в своем праве и, быть может, само чувство досады пробудило в ней сознание материнских обязанностей. Дочь ее, разделенная между ней и мною, едва ли могла бы быть счастлива. Во всяком случае, надо ей предоставить испробовать свои силы. Я решилась покориться и успокоиться. При вас у меня хватит на это мужества.

— Что вы говорите, Сара? — воскликнул он, хватая меня за руки. — Так я еще что-нибудь значу в вашей жизни?

— Теперь вы для меня все. Как могли вы в этом сомневаться?

И, говоря это, я напрасно старалась воскресить в себе воспоминание его прошлой вины передо мной. Оттого ли, что голова моя ослабела, или оттого, что обаятельная сила его присутствия была надо мной так велика — только я не понимала более, как могла в нем когда-нибудь сомневаться.

Ты знаешь теперь, что я через несколько недель выхожу за него замуж и, быть может, пугаешься моей слабости. Но я во всем тебе признаюсь, друг мой. Ты женщина, ты мать, а я уже более не ребенок. Не нежное увлечение, не бессилие горя положили конец моим колебаниям, а напротив, какой-то внутренний могучий голос. Я сознала, что средоточие всех моих жизненных сил — это чувство материнства, и что, вырвав у меня страстно любимого ребенка, сестра моя покорилась закону природы. Я была разбита, но вскоре я узнала через отца, что она гораздо более занимается своей дочерью и, по-видимому, лучше поняла свои материнские обязанности. С той поры внутри себя я услышала голос, который мне говорил: «и тебе тоже надо сделаться женщиной, матерью. Твой муж перед тобой; ты его знаешь, ты полюбила его, ты поверила ему. К кому иному можешь ты иметь столько доверия, кому иному сможешь ты так радостно отдать всю свою жизнь? Если же он причинит тебе новые страдания, то разве ты не привыкла страдать? А дети, разве они не вознаградят тебя за все сторицей? К тому же, ты знаешь, что высшее счастье состоит в том, чтобы давать счастье тем, кого любишь, а разве ты не уверена, что сумеешь сделать счастливыми и добрыми те дорогие существа, которые родятся от тебя?»

Чтобы успокоить тебя окончательно, моя милая Мэри, я должна добавить, что Абель действительно совсем преобразился. Вот уже три месяца, как он живет в нашем соседстве уединенной и трудолюбивой жизнью, которая вполне его удовлетворяет. Каждый вечер он приходит к нам и играет только для нас. Отец мой совершенно счастлив, сестра моя пишет, что ничего не имеет против моей свободы и обещается на следующую весну приехать к нам с детьми. Каждое утро Абель присылает мне букет цветов и письмо, немногословное, но полное какого-то трогательного и наивного красноречия… и с каждым разом в письмах этих попадается все меньше и меньше орфографических ошибок, потому что он учится с таким терпением и упорством, которые и трогают, и изумляют моего отца.

Я люблю его всею силою моего сердца и, быть может, буду очень счастлива с ним; быть может, я собираюсь с силами для страданий, которых мне и не придется изведать, но я не хочу предаваться слишком розовым надеждам. Я хочу иметь перед ним и перед своей совестью заслугу принять все заранее — и горе и счастье.

Прощай, мой добрый, дорогой друг. Побудив меня высказаться, ты дала мне возможность проверить саму себя и этим оказала мне большую услугу. Да вознаградит тебя за это судьба счастьем всех тех, кто тебе дорог, — твоего мужа, которому я пожимаю руку, и твоих детей, с которыми я наконец-то познакомлюсь, так как ты обещаешь приехать в нынешнем году в Мальгрету.