Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Прекрасно», — отвечала я, — «но я хочу или очень блистательной партии, или никакой. Без торга, любезный дядюшка, — мне нужен миллион приданого, не то я вовсе не выйду замуж».

Он пришел в ужас от моего требования, и я уехала.

Родственница моя, проживающая в Ницце, не богата и сильно проникнута стремлением к тому, что она называет почестями. Это старая дева довольно ограниченного ума, несмотря на ее начитанность. Заветной мечтой всей ее жизни было попасть лектрисой или фрейлиной к какой-нибудь владетельной принцессе или королеве. Теперь она слишком стара, чтобы добиваться такого блистательного положения для себя, но она попыталась передать мне свою честолюбивую мечту, единственную, по ее мнению, достойную девушки аристократического происхождения, но бедной.

Мысль ее была недурна, но у меня была другая, получше. Я сделала вид, что вполне одобряю ее мысль, а свою сохранила про себя. В Ницце я перезнакомилась со многими личностями, занимающими довольно высокое положение при разных европейских дворах, и успела понравиться нескольким женщинам, которые помогли мне расширить круг моих влиятельных знакомств.

В люди можно выйти только через женщин, и к какому бы полу вы ни принадлежали, всегда полезно снискать расположение прекрасной половины человеческого рода. Мужчины только компрометируют и вредят; женщины же безопасно проводят вас между всевозможных подводных камней и спускают вас на всех парусах. Ведь эти роскошные гурии смертельно скучают и боятся друг друга. Я же прикинулась личностью, любящей прежде всего независимость, и такой, от которой нечего опасаться соперничества. Я объявила во всеуслышание, что люблю мужчин, как добрых товарищей, и отнюдь не имею желания принадлежать которому-нибудь из них.

Что придало еще больше веса моей решимости, это, что благодаря случайности, беспримерной у нас в Испании, я получила в одно прекрасное утро остатки состояния графа д’Ортоза. Мой дядюшка-спекулянт, слыша про мои успехи в большом свете и боясь прослыть за скрягу, заговорил о том, что хочет принять меня на правах родной дочери, а пока просил меня принять довольно кругленькую пенсию. Кузина в Ницце, которая, в сущности, добрейшая женщина и души во мне не чает, взяла на себя часть расходов на мой туалет, и таким образом я оказалась в двадцать один год обладательницей годового дохода в пятьдесят тысяч франков. Это немного для той сферы, в которой я живу, но для того, как я в ней живу, этого достаточно. Я не держу своего дома, у меня нет даже самого скромного уголка, где бы я могла сказать, что я у себя. Мне этого не позволяют, все наперебой приглашают меня к себе, чтобы блистать зимой в столицах, а летом на водах, на морских купаниях, в Швейцарии или в Шотландии.

Во всех концах Европы есть гостиные, куда меня призывают, замки, где мечтают заполучить меня, праздники, на которые меня ждут-не дождутся. Дорожных расходов для меня не существует: все знают, что я относительно бедна, и потому за мной приезжают, меня увозят и доставляют на место. Мне остается только расходоваться на мой туалет, и тут я прилагаю весь свой ум, потому что я знаю, что красота моя и изящество составляют плату за все ласки, которые мне оказывают. Я душа праздников. Я говорю это не из хвастовства, вы сами должны были это слышать. Я являюсь на них тем, чем я хотела быть — лучшим их украшением, звездой первой величины, и я всегда умела так устраивать, чтобы не давать другим занять мое место. Это, впрочем, и не трудно. Метеоры, которым хотелось бы блистать ярче моего, обыкновенно очень скоро наталкиваются на мужские светила, которые увлекают их за собой, или о которые они разбиваются. Я же не даю себя задеть и иду своей дорогой.

Дело, видите ли, в том, что я-таки не глупа. Я не придаю никакой цены ложным благам мира сего, у меня нет бриллиантов, и я не мечтаю приобрести их ценою замужества или продажи своего тела. Мне не нужны ни дорогие материи, ни кружева; я простой лоскуток умею так приспособить, что с помощью него всех затмеваю собой. Я слыву за первую щеголиху, а между тем, для поддержания этой репутации я трачу не более двадцати пяти тысяч франков. Остальные свои деньги я раздаю лакеям и бедным. Эти две породы нищих нужнее всего для личности в моем положении. Щедро награждая прислугу тех домов, где вы гостите, вы можете быть уверены, что служить вам будут лучше, чем самим господам, и что вы никогда не сделаетесь предметом лакейских сплетен. Оделяя бедняков, вы смело можете позволять себе всякие бесчинства и не бояться никакого скандала. Всегда найдутся голоса, которые скажут: «она делает так много добра; она сострадательна, сама ходит за больными, рискуя схватить заразу. Сердце у нее золотое, а до остального нам что за дело?»

Вы как будто ужасаетесь, мисс Оуэн? Это только потому, что вы не хотите вдуматься в дело как следует. Я эти вещи обдумала основательно, прежде чем принять те средства, которые мне представлялись, и я решила делать добро. Если меня не влек к этому инстинкт сердца, если в молодости я не имела хороших руководителей, сознайтесь, во всяком случае, что холодный рассудок преподал мне добрые советы, и что я избрала такую дорогу, по которой немногие светские женщины в состоянии за мной последовать. Я никому не уступала того мнимого права, которое дает обладание телом женщины. Я не позволяла подчиненным обвинять меня в лизоблюдстве. Богатым и знатным я не позволяла попрекать мне их гостеприимством: те деньги, которые я сберегаю благодаря им, я раздаю нищим. Что же касается их приглашений, то я всегда умела с царственным видом требовать себе больше почестей, больше удовольствий, чем сколько мне предлагали, и давать понять, что я не тронусь с места из-за каких-нибудь посредственных увеселений. Таким образом, я не только не слыву за приживалку, но еще и завоевала себе в свете высокое положение, сознание которого опьяняет меня, когда я начинаю скучать, и навевает на меня полезную скуку, когда я уж слишком начинаю поддаваться опьянению. В сущности, вся светская жизнь к этому сводится; это в одно и то же время и возбуждающий напиток, и лекарство. Рядом с болезнью вы имеете и спасительное средство. Тот, кто не умеет уравновешивать надлежащим образом свою систему и свой образ жизни, быстро сгорает.

Я со своей стороны ничего не имела возразить против образа жизни и против системы m-lle д’Ортоза. Все это было так ново для меня, что, откровенно говоря, я ровно ничего не понимала. А потому я воздержалась от всяких рассуждений и, желая выяснить себе эту личность, спросила ее, какая же причина той дурной репутации, которой она похвалялась и которую она желала иметь.

— А, это вторая глава моей повести, — отвечала она. — Я вам рассказала только первую. Прежде чем перевернуть страницу, я желала бы знать, оскорбляет ли мой рассказ ваше нравственное чувство?

— Нет, — отвечала я. — Я не могу сказать, что ваш образ жизни нравится мне, или что я завидую вам. Но видеть можно только своими собственными глазами, и вы лучший судья в своем деле. Если вы действительно довольны собой среди этих громадных усилий, цели которых я не вижу…

— Цели? Это так. Вы логичны. Когда вы узнаете мою цель, вы произнесете надо мною свой приговор. Но об этом речь будет в третьей главе, а теперь перейдем ко второй.

Вы спрашиваете, отчего у меня дурная репутация, и почему я довольна, что оно так случилось? У меня дурная репутация только между людьми, которые меня не знают и из себя выходят, что не состоят в числе моих друзей. Те, кто меня знает, те в особенности, кто пробовал за мной ухаживать, знают, что добродетель моя несокрушима. Но в жизни вас обыкновенно знает близко лишь самое незначительное меньшинство. Вот почему люди, живущие в уединении, могут, если они живут хорошо, найти себе оценку и защиту в этом тесном круге, в котором они замыкаются. Но, как скоро вы вышли из неизвестности — будь вы мужчина или женщина, все равно, — вы становитесь добычей произвольных толкований. О вас судят по тому шуму, который вы делаете. У вас, правда, остается небольшой кружок, который умеет ценить вас. Но те, мимо которых вы проноситесь, стремясь сквозь всевозможные преграды к своей высокой цели, кричат, что вы их давите, и требуют вашу голову. Им бы очень хотелось знать, куда вы стремитесь, поспевать за вами, иметь тоже крылья. Но крыльев у них нет, и они рады заживо выщипать перья из ваших.

Я не намерена в эту минуту произносить обвинительную речь против завистников и злых языков; к тому же, я и не сержусь на них. Я очень хорошо знаю, что невозможно взойти на подмостки театра, не отдав себя на суд публики. Тем более невозможно быть звездой первой величины на подмостках того театра, который называется светом, не становясь предметом толков и даже клеветы, подчас совершенно бессознательной, со стороны масс. Толпе нужно боготворить или ненавидеть. Она свищет или рукоплещет, носит на руках или влачит в грязи. Она обо всем хочет судить и ничего не знает; у нее, что ни день, то новые идолы. С какой стати мне избегнуть этих приливов обожания и ненависти, которых не могли избегнуть самые великие люди в истории? Чем выше вы поднимаетесь, тем больше вы блестите. Чем сильнее ваш блеск, тем более он ослепляет тех, у кого плохое зрение, а у толпы зрение всегда плохое.

Итак, у меня дурная репутация, потому что у меня вообще есть репутация, а так как я желала ее иметь, то я должна покориться тому, что она дурная.

В начале, впрочем, клевета огорчала меня. Признаюсь, это было для меня неожиданностью. Я принимала поклонение в твердой уверенности, что мое кокетство сердцем доставит мне друзей, как скоро увидят, что во мне нет женского кокетства. Я упустила из расчета те страстные увлечения, которые я внушала, и которые были гораздо сильнее и продолжительнее, чем я считала это возможным. Я не знала, что тщеславное желание обладать женщиной гораздо едче и сильнее желания обладать ее уважением и доверенностью. Я встречала мужчин, у которых было достаточно искренности и ума, чтобы быть благодарными мне за мою честную дружбу. Но были и фаты, которые никак не могли простить мне, что я умела им противостоять, и в отмщение обвиняли меня, будто я нарочно сводила их с ума для того, чтобы потом окатить их холодной водой. Клянусь вам, мисс Оуэн, это была неправда.

— А в настоящую минуту, m-lle д’Ортоза, это правда? Действительно, я припоминаю, именно такого рода упрек взводит на вас общая молва.

— А теперь… — проговорила она с небольшим колебанием. — Так вы хотите все знать?

— Мне казалось, что это-то и составляет содержание второй главы, так как третья посвящена будущему.

— Вы правы, — отвечала она. — Я выскажу все, благо у меня такой внимательный и беспристрастный слушатель. По правде, мне приятно выяснить себя таким образом перед вами. Но прежде, чем говорить о настоящем, я должна изложить вам будущее. Итак, вот оно, вот цель. Она мелькнула передо мной лишь недавно, т. е. после того, как мне исполнилось двадцать четыре года. До тех пор моя странствующая жизнь мне безусловно нравилась. Но тут я рассудила, что не может же она продолжаться вечно, так как и красота моя не вечна. Эта красота, эта необходимая сила, которую я еще не успела измерить, помогла мне подняться, — она должна была помочь мне и остаться на горизонте. Я хладнокровно рассчитала все вероятности успеха, которые она сулила. Я сказала себе, что она может оставаться в полной силе от двадцати пяти до тридцати лет, и что затем она неизбежно должна начать увядать. Итак, нужно было, чтобы к тридцати годам моя судьба окончательно устроилась, и цель моя была достигнута.

Эта цель, совершенно нормальная и логичная для меня, — не деньги, не любовь, не удовольствия. Это — тот храм, в котором все эти блага являются необходимыми, но лишь второстепенными принадлежностями. Это — положение независимое, блестящее, роскошное, не имеющее другого равного себе. Все это выражается для меня в одном слове, которое мне очень нравится: блеск!

Вы видите, что я вполне последовательна своему прошедшему. Я всегда искала блеск и находила его. Теперь я хочу удержать его за собой, обладать им, проявлять его без усилий и без каких бы то ни было ограничений. Я хочу всего того, что доставляет и упрочивает блеск.

Я хочу выйти замуж за человека богатого, молодого, прекрасного собой, страстно в меня влюбленного, покорного всем моим велениям и умеющего с блеском носить в свете очень громкое имя. Я хочу, чтобы он был королем или, по меньшей мере, наследником престола или владетельным принцем. Все усилия мои впредь будут сосредоточены на том, чтобы отыскать такого мужа, а когда я найду его, я уверена, что овладею им. Я не поддамся никакому мимолетному очарованию.

Воспитание мое окончено. Я пополнила все пробелы моего первоначального воспитания. Я много перечитала, я достигла учености. Я усвоила себе политическую науку; я знаю историю всех династий и всех народов; мне известны все интриги дипломатии и все промахи всевозможных видов честолюбия. Я знаю всех выдающихся людей, всех влиятельных женщин прошлого и настоящего. Я узнала им настоящую меру, и никого из них не боюсь.

Настанет день, когда я буду таким же полезным советником для какого-нибудь государя, как теперь — для светской женщины, советующейся со мной о своем туалете. Я притворяюсь, что придаю большую важность всем этим пустякам. Никто и не подозревает, какую думу я думаю про себя. Это узнают впоследствии, когда я сделаюсь королевой, великой герцогиней или, пожалуй, президентшей республики… Потому что я знаю, что народы волнуются и требуют новизны; но я не верю в продолжительность этой лихорадки, и сделайся я президентшей сего дня, хотя бы в Америке, завтра же я сумела бы сделаться королевой.

Словом, я хочу, сыграв блистательную роль в свете, сыграть не менее блистательную роль в истории. Я не хочу сойти со сцены, как обычная актриса, после того как молодость и красота изменят мне. Я хочу для своих седых волос корону, блеск которой дает неувядаемую красоту. Я хочу изведать великие битвы и великие опасности. Сам эшафот имеет для меня какую-то обаятельную прелесть. Я никогда не приму изгнание, я не обращусь в бегство. Меня не воротят с дороги в Варенн. Я не сойду с ума в несчастии; я сумею стать вровень с самой трагичной судьбой; я буду биться лицом к лицу с народным львом, и он не заставит меня потупить перед ним глаза. Клянусь вам, я не раз сумею уложить его скованным у своих ног. Пускай потом он просыпается, пускай он вздернет голову мою на пику, — то будет для меня день высшего торжества, и это бледное лицо, увенчанное мученическим венцом, навеки останется запечатленным в памяти потомства!

M-lle д’Ортоза остановилась, вперяя в меня страшно сверкающий взгляд. Потом она закрыла глаза и как бы забыла о моем присутствии, погруженная в созерцание призрачных образов, вызванных ее мечтой.

Признаюсь откровенно, я сочла ее совсем сумасшедшей и посматривала вокруг себя, приискивая, куда бы укрыться на случай, если на нее найдет припадок бешенства.

Но минуту спустя она встала совершенно спокойная, прошлась несколько шагов и, взяв меня под руку, проговорила с очаровательной улыбкой: