По городам и весям: путешествия в природу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Больше половины сибирской тайги — это горные леса, и когда сплошные рубки оголяют склоны, то почвы с них смываются и тайга перестает сдерживать ливневые и паводковые воды. Все реки, текущие с Саян, взбухли в прошлом году, посмывали мосты, пораскидали заготовленный лес. Правильно ли убытки такого рода списывать только за счет «стихийного бедствия»?

Ученые давно предостерегают от чрезмерных рубок прибайкальской тайги. Это особые леса. Они держат на крутых хребтах тонкий почвенный слой, не пускают в Сибирь с юга сухие ветры и пески, регулируют водный баланс огромного края. Что же будет, если через несколько лет ринется сюда со всем своим железом совнархоз? Тяжелые тракторы станут размалывать слабую дернину, современная трелевка деревьев с кронами вспорет почву, по волокам потекут ливневые потоки, песок и камень… И не восстановить, не оживить здесь леса даже нескольким поколениям сибиряков. Оголи прибрежные горы — нарушишь режим моря, вызовешь стихийные паводки, которые потащат за собой в Байкал грязь и песок. Уже заметно помутнели такие реки, как Баргузин, Турка, Хара-Мурин, Голоустная, Снежная, Выдрина и другие Особенно тяжело смотреть на карту выноса паводковых струй у дельты Селенги. Засоренные воды отсюда уносятся течениями на многие километры, тянутся далеко на север. Нынче на Байкале тысячи гектаров отмельных мест — так называемых «соров». Не от глагола ли «засоряться» и переосмысленного народом существительного «сор» пошло это название? И что будет, когда засорение ускорится во много раз?

Конечно, если уж никак нельзя обойтись без рубки прибайкальских лесов, то делать это надо очень бережно, с оглядкой; строго соблюдая научно-технические правила и нормы. Здесь недопустима варварская сплошная, а тем более условно-сплошная рубка. Но, несмотря на специальное правительственное запрещение, заготовители уже вломились в тайгу, покрывающую крутые приозерные склоны. Один из инспекторских актов довольно спокойно констатирует: «Большереченскнй леспромхоз рубит леса примерно в 12–13 километрах от берега Байкала на склонах крутизной 29–30—34—38 градусов». А это — только начало!　

Вся сырьевая база строящихся целлюлозных заводов расположена главным образом в долинах Баргузина, Турки, Бугульдейки и Голоустной. Но стоит ли бить тревогу, если лесов вокруг Байкала так же много, как воды в нем? Возможно, что здешняя тайга без заметного для себя ущерба может снабдить сырьем не два, а двадцать целлюлозных предприятий? Сколько же тут лесов?　

Проектировщики заводов не смогли вразумительно ответить на мои вопросы и посоветовали обратиться в проектный институт Сибгипролестранс. Директор института Н. Л. Теплов очень удивился: его институт не занимается и не будет заниматься сырьевой базой заводов. Кто же будет? Неизвестно. Вот уж действительно — чем дальше в лес, тем больше дров!　

Удалось наконец найти единственный документ, который говорит о количестве лесов в бассейне Байкала. Бумага серьезная — послана в пять адресов, подписана директором головного ленинградского Гипролестранса Б. М. Щигловским. Мы внимательно разобрали ее со специалистами и обнаружили нечто поистине потрясающее: по данным аэротаксации, для новых предприятий в прибайкальских лесах древесины мало; при максимальной вырубке каждый год не будет хватать почти полумиллиона кубометров.　

Как же так, товарищи? Значит, чтобы обеспечить заводы, придется вести сверхмаксимальные рубки, суперзаготовки! А что делать потом? И к чему приведет вырубка защитных лесов?　

Южный берег моря. Почему я поехал в карьер.

Чертова гора, какой ее сделали люди.

«Мы тут ничего не портим».

С перевальной точки поезд пошел в Слюдянку накатом, вагоны загремели как таратайки. И вот меж вершин показался синий, как перенасыщенный купоросный раствор, Байкал. Что-то нездешнее, южное сквозило в облике природы, — так свежи и теплы были краски, так изящно, картинно подступали горы к плавной береговой дуге.　

От Слюдянки тянется в озеро длинный полуостров, как бы продолжая собою отрог хребта Хамар-Дабан. Когда-то, наверное в момент рождения Байкала, эти вершины провалились в тартарары. Чудится, будто цепочкой шли из глубин Азии какие-то богатыри, полагая, что это море им по колено. Но передние утонули, и сейчас над их гладкими могилами стоят маяки, а остальные обмерли в студеной байкальской воде, только шлемы остались на виду…　

На этом приметном мысу в старое время будто бы плясали бурятские колдуны.　

С одной стороны его — обрывные, скалистые берега и глубокие воды Байкала, по другую — большое осоковое болото.　

С вокзала я побежал к морю: не терпелось взглянуть на него. Солнце зашло. От редких облаков, освещенных закатным светом, тянулись по воде белые свечи. Байкал у берега лежал недвижно, прозрачный, как воздух. Морской горизонт горбился, спаивался с небом белесым припоем.　

Море стынет, темнеет на глазах. Неподалеку ходит, кормится какая-то живность, вроде мелких рачков. Стайка этих созданий нежно беспокоит воду, и похоже, что бьет со дна тихий родничок В густо-зеленых горах, в сереющей глади Байкала, в багровом подсвете облаков зреет какое-то напряжение, недоступное пониманию, и мною овладевает странное предчувствие близкого чуда…　

Это ерунда, что промышленные предприятия непременно губят природу, портят ее красоту! Часто они дополняют лик земли такими красками и формами, что без них все выглядело бы неполно и бледно, не говоря уже о том новом содержании, которое вносят в природу деяния рук человеческих.　

Казалось бы, что привлекательного может быть, например, в каменном карьере? Я ехал в горное предприятие «Перевал» и вспоминал полные тоски и гнева слова Паустовского о каменном карьере на Оке, о том, как этот карьер уродует берег чудесной реки, грязнит и поганит ее.

Побывать в «Перевале» мне посоветовал секретарь Слюдянского райкома комсомола.

— В Сибири ничего подобного нет. Честное слово, не пожалеете!

Была и еще одна причина. На Каннском кинофестивале во Франции я видел западногерманский фильм «Дьявол играет на балалайке». Эта бесстыдная антисоветская кинобрехня с треском провалилась не только у французов, но и в самой Западной Германии, хотя с кинопрокатчиков, что крутили эту ленту, даже были сняты налоги. Так вот, действие фильма происходит в мраморном карьере близ Байкала, где якобы мерзли и мерли пленные немцы и японцы.

В конторе «Перевал» я сразу же выяснил, что предприятие существует всего четыре года и, значит, никаких пленных тут не могло быть. Но это так, между прочим…

У конторы в машину ловко забрался невысокий остроглазый человек и представился:

— Александр Михайлович Шилов, директор.

Ладонь у него шершавая и очень крепкая.

Дорога пошла меж двух крутых зеленых стен. Я ожидал увидеть впереди бесформенный, пыльный, пусть внушительный, но безобразящий землю разрез. Еще издалека было слышно, как свирепствуют тут взрывники, — время от времени в горах тяжко ухало, земля испуганно приседала, воздух вздрагивал.

И вот он, «Перевал». Я увидел Чертову гору такой, какой ее сделали люди, и сердце захолонуло.

Может гора сиять? Едва ли, скажете вы. Гора сияла. Она не впитывала и не гасила солнечных лучей. Белые вежи отбрасывали их назад, в небо, раскидывали по сторонам, освещая соседние хребты. Солнце гвоздило прямой наводкой Чертову гору, а та легко отражала все его залпы своим кипенным уступчатым срезом. Гора походила на древний храм, воздвигнутый в честь какого-то очень хорошего бога.

Наш «козел», воя, полез на кручу. Ощущение подъема было сладостным, легким, будто сил прибавлялось от обилия солнца ли, от воздуха ли, облегченного высотой и теплом, а может быть, и оттого, что радостно было видеть, как люди помогли природе проявить ее красу.

Навстречу по вьющейся белой дороге двигались «пчелки» — десятитонки, груженные мрамором. Но я ошибся, назвав гору белой. Кроме камня ослепительной белизны, тут был мрамор более мягкого оттенка, почти матовый, и нежно-розовый, и дымчатый как воздух над морской далью, и сизо-голубой, будто утреннее небо. И все это вздымалось выше, выше, выше!