По городам и весям: путешествия в природу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Заводам не хватит леса.

Еду в леса. Поезд взял на подъем. За окнами вагона плывет тайга, до боли знакомая, влекущая сибирская стихия. Интересно, как она тут поживает? И почему она здесь не так ярка и густа, как, скажем, в Горном Алтае? Отчего при взгляде на нее ощущение подъема усиливается? Ах, вот в чем дело — лиственница! «Черневые» алтайские кедрачи держат взгляд на себе и, как бы продолжая землю, не дают глазам оторваться от нее, а воздушные, легкие кроны лиственниц не загораживают неба, даже помогают увидеть его. Этот палевый осенний полог над головой, и необычная прозрачная тайга, и близкие вершины гор создавали иллюзию полета, приближали к небесам.

Дорога шла по выемкам, по срезам горных склонов Края сыпучих песчаных обнажений щетинились той же лиственницей. Длинные красные корни ее, омытые дождями, медленно раскачивались в воздухе, слепо и обреченно пытаясь нащупать землю. Я ахнул — так устрашающе тонок и слаб был самый верхний почвенный срез, на котором стояла тайга. Нелегко, видно, тут досталось живой природе, если она за многие тысячелетия смогла накопить лишь эти жалкие двадцать сантиметров почвы. Так вот почему возле Байкала поселились кустарники, травы да лиственница! Вот почему тут мало кедра! Кедру нужна земля, он намертво схватывает ее, опуская мощные якоря в глубину. Лиственница же стелет свои корни-щупальца по поверхности. Хорошо приспособившись к тонким почвам, едва прикрывающим пески и камни, к вечной мерзлоте, подступающей из земных глубин, лиственница заняла пол-Сибири, окружила Байкал…

Как легко и вольно дышится в прибайкальской тайге! Как хороша она, живая, наполненная густыми соками и упоительными запахами, расцвеченная неповторимыми красками!　

Вот стоит поднебесный сосняк. В нем тихо, пахнет смолой, будто ладаном, и свет, как в храме, падает откуда-то сверху А рядом, на скалах, сосны звенят под ветром, и глаза слезятся от этих позлащенных солнцем струн, натянутых меж небом и землей.　

На увале — лиственничный лес, там просторно, светло, пружинящий рододендроновый ковер источает такой букет таежных ароматов, что кружится голова. Тонко, остро, будто нашатырем, тянет от невидимых муравейников, шибает тяжелый дух медвежьей дудки, доносит едва уловимые запахи последних осенних цветов, арбузной свежестью отдают бормочущие что-то невнятное ручьи…　

А вот давняя и трудная любовь моя — кедрачи! Нет Сибири без кедра, этого царственного дерева, о котором люди еще так мало знают. Густа его крона, могучи корни, темен и грузен ствол. Бескорыстный друг всего живого, он щедр, как сибирская природа, и крепок характером — неохотно гнутся под ветром его тяжелые ветки, им лучше уж сломаться, чем уступить. Недвижно стоят зеленые исполины, будто думают тяжкую думу, роняя чистые, вязкие слезы…　

Если бы вся тайга была живой! Лесные кладбища наносят лесному сообществу незаживающие раны. Вы никогда не были на шелкопрядниках? Представьте себе голый лес. Не безлистый осенний лес, а такой, в котором нет ничего, кроме мертвых древесных скелетов. Будто атомная вспышка сожгла все живое — птиц, грызунов, хвою, листья и даже траву кое-где. Эта паутинная тайга, с лохмотьями коры на стволах деревьев, с коричнево-серыми проплешинами на земле — шелкопрядник.　

Холодный пожар прошел по этим местам несколько лет назад. Жутко тогда было в тайге. Она шелестела и пахла падалью. Миллиарды жирных, глазастых темно-коричневых гусениц мерно пережевывали хвою кедров, сосен и лиственниц, переползали с дерева на дерево, оголяя местность, засыпали вонючими испражнениями землю. Тяжко заходить в такую тайгу и опасно брать этих волосатых чудовищ в руки: микроскопические ворсинки гусениц, попадая в глаза, могут лишить человека зрения.

Сибирский шелкопряд до основания потрясает лесной организм. Оголенная тайга становится рассадником древоточцев, гниет и распадается. Если раньше она всасывала дожди, охотно принимала снега и потом долго, постепенно сцеживала влагу к рекам, то теперь вода сливается по увалам быстро, неостановимо.

И много, очень много воды утечет, прежде чем тайга возродится к новой жизни.

Шелкопряд идет широким фронтом, захватывая огромные районы. Его жертвой становится прежде всего самый благородный представитель древесного царства Сибири — кедр. Не так давно погибли знаменитые причулымские кедровые массивы, на Дальнем Востоке омертвлено больше двухсот тысяч гектаров корейского кедра, в Красноярском крае — миллионы гектаров кедра сибирского. В Прибайкалье тоже полыхают эти бездымные и безогневые пожары…

Но куда страшней для здешних лесов пожары дымные, огневые. Лето выдалось сухое, жаркое, и таежные палы до глубокой осени закрывали синими дымами многие реки, хребты и долины Иркутии. Лесная гарь — печальное, неприятное зрелище, всегда поражающее своей неожиданной противоестественностью. Едешь живой тайгой — и вдруг все темнеет, будто черная туча надвинулась на солнце. Редко стоят голые стволы. Отдельные уцелевшие деревья пытаются спасти свою жизнь, но, больные и чахлые, они еще больше омрачают картину. На гарях тихо, тут нет ни птиц, ни зверей; лишь приложив ухо к черному стволу, можно услышать, как жуки хрупают сухую древесину. Это уже не лес, а бросовая, гиблая земля. Казалось бы, после пожара лес должен бурно восстанавливаться — ведь образовался «культурный» слой, богатый питательными веществами. Но у леса свои законы, в нем ничего быстро не делается, если речь идет о созидании. Сначала гарь затягивают травы, потом из кипрея робко полезут кустарники, прутики осинника и березняка.

Пройдет две-три сотни лет, пока на смену этой мелкоте придут хвойные породы и лес примет прежний вид…

Стоит сказать еще об одной напасти, которую лес переносит ничуть не легче, чем нашествие шелкопряда или огня.

Тайга — сложный и устойчивый организм. Живет он стихийно, неторопливо, и человек не может подчиняться его замедленным темпам. Вмешательство людей в жизнь леса неизбежно, однако это вмешательство не должно нарушать его биологические законы, выводить природный комплекс из равновесия, снижать его устойчивость.

Плохо в Иркутии обращаются с тайгой, этим бесценным даром сибирской природы. Главный продукт леса — древесина, и тайгу приходится рубить, потому что без этого не обойтись. Но наше время выдвигает жгучие, коренные вопросы лесного дела: где, сколько и как рубить? В Иркутской области десятки миллионов гектаров живой хвойной тайги, а заготовки идут в основном вдоль железной дороги и рек, текущих с Саяна. Однако рубить тут до бесконечности нельзя: доработаешься, как говорится, до ручки.

Есть у лесников такое понятие: расчетная лесосека — норма вырубки за год, определяемая экономическими расчетами. Так вот, в этом районе тайги отброшены всякие расчеты и нормы. Долгие годы здесь берутся сверх расчетной лесосеки миллионы кубометров древесины. В добром десятке лесхозов — Заларинском, Тулунском, Черемховском, Зиминском, Усольском и других — пора прекращать рубку, однако разрушение природного таежного комплекса продолжается.

Хороший хозяин возьмет из кладовой нужное и разумно, полностью пустит его в дело. Как же берется из таежных кладовых Иркутии народное добро, как оно расходуется?

Основные способы лесных заготовок здесь — сплошная и неразрешенная, так называемая условно-сплошная рубка. Выбираются самые крупные, «кубатуристые» деревья, а все остальное, даже вполне пригодная деловая древесина, бросается. Вот Бирюсинский леспромхоз, что в районе Тайшета, выбранный мною совершенно произвольно. За год он оставил в лесу около двухсот тысяч кубометров покалеченных недорубков, в том числе больше половины деловой древесины; двадцать тысяч кубометров бросил у пня, то есть спиленными; почти тридцать тысяч «кубиков» заготовил без разрешающих документов, как самый настоящий браконьер.

В том же Бирюсинском леспромхозе возник прошлой весной пожар от костра, разведенного на лесосеке. Сгорело двести двадцать гектаров леса. Следом вспыхнуло еще сто восемьдесят гектаров, потом — новый большой пожар. И хотя огнем было уничтожено полтысячи гектаров живой тайги, шпалорезка, трактор и автолежневая дорога, за уничтожение всех этих ценностей никто не ответил!

И вот тут-то возникает вопрос, который меня уже давно волнует. Конечно, к виновникам пожаров, к людям, губящим на лесосеках огромные материальные ценности, какими-то очень сложными экономическими путями вернется малозаметной копеечкой такая недостача народного добра. Однако отдельный человек это едва ли заметит, потому что наше дружное, трудолюбивое общество, перераспределяя общенародный продукт, стократ перекроет ущерб. Но постойте, почему оно должно его перекрывать? Ведь есть же конкретный виновник, за чьи преступления отрабатывают честные труженики!

Так вот, при той системе хозяйствования, что принята сейчас в тайге, конкретный ответчик растворяется в общих понятиях «леспромхоз», «трест», «совнархоз». Ведь главное средство борьбы с расхищением и уничтожением таежных богатств — штрафы, а они налагаются не на человека-виновника, а на предприятия. Лесозаготовители в Иркутии дошли до того, что покушаются даже на особо ценные, охраняемые государством леса — на зеленые зоны городов, на водозащитные полосы. Руководители Усть-Удинского леспромхоза недавно дали команду свести сорок гектаров таких лесов вдоль Ангары. В объяснительной записке они просят не штрафовать предприятие и принять к сведению их обещание снова облесить запретную зону. Им даже в голову не приходит, что они должны нести личную материальную, если не уголовную ответственность за совершенное преступление.

За один лишь год леспромхозы Иркутии были оштрафованы на одиннадцать миллионов старых рублей, но эти миллионы — фикция, потому что за порчу государственного добра расплачивается государство же. А давно пора попробовать другой способ: пусть конкретный виновник вносит какую-то долю из своей зарплаты, чтобы он почувствовал, что общенародное добро — это добро и его собственное.

Еще в 1921 году В И. Ленин говорил: «Для того, чтобы охранить источники нашего сырья, мы должны добиться выполнения и соблюдения научно-технических правил. Например, если речь будет идти о сдаче леса, то надо предусмотреть, чтобы правильно велось лесное хозяйство». Эти ленинские слова не утратили своей силы и по сей день. Да, пока не поздно, надо спасать лесное хозяйство от тех бед, что навалились на него в последние годы. Хоть это звучит дико, но всюду в Сибири есть люди, даже заинтересованные в хищнической эксплуатации тайги, в том, чтобы лесное хозяйство велось неправильно, — ведь штрафы с банковских счетов совнархозов перечисляются в местный бюджет и даже… планируются. За десятки километров от Иркутска, Усолья, Зимы, Черемхова нет ни одного лесочка — не потому ли это, что горисполкомы в свое время получили дополнительные, как бы свалившиеся с неба денежки?

И еще одна беда подкашивает лесное хозяйство Сибири. Несколько лет назад тайгу передали совнархозам, лесопромышленникам. Работники лесного хозяйства — а их стало по штатам куда меньше — лишены самостоятельности: они трудятся и получают зарплату в системе совнархоза, подчинены его руководителям. Практически совнархоз сам себе отпускает в рубку леса, а может ли нарушитель научно-технических правил, о которых говорил Ленин, бороться за их соблюдение?

Предполагалось, что совнархозы, имея квалифицированные кадры, технику, солидное финансирование, станут не только по-хозяйски использовать леса, но и восстанавливать их, охранять. Противникам этой реорганизации говорили: «У лесного хозяйства что? Лопаты. А у леспромхоза? Тракторы, бульдозеры, машины. Кто будет лучше восстанавливать тайгу? У кого больше возможностей? Введем же принцип: кто рубит леса, тот их сажает».

Иркутские лесные инспектора — их всего несколько человек — сейчас подводят печальные итоги реорганизации. Тысячи гектаров вырубок, на которых ничего не приживается, гибнущие во многих местах посадки и посевы; кипы фиктивных нарядов, с помощью которых очковтиратели пытались пустые, голые земли превратить в облесенные. А как, интересно, помогает сажать леса совнархозовская техника? В первый год действия новой системы машинные работы по восстановлению лесов Иркутии составили 25 процентов, в следующий — 8,3, а в последний год — 4,3 процента. Ничего себе «прогресс»!

Лес молчалив, кроток и беззащитен, однако может наступить момент, когда он жестоко отомстит за грубое вмешательство в его жизнь, за незнание его природы. Если тайгу свести сплошь под корень, это обеднит землю, изменит климат и географический ландшафт. Позволю себе сослаться на свидетельство исследователя Сибири, этнографа и социолога Н. Астырева, проехавшего по Иркутской губернии семьдесят лет назад. Уже тогда он заметил вдоль Сибирского тракта в бассейнах Китоя, Белой, Оки большие безлесные пространства. После сплошной вырубки лесов, писал он, «один за другим стали чахнуть быстроводные ручьи и речки; исчез лес, явились степи». Что же это за степи? «Сухие, угрюмые, изрытые ложами почти безводных ручьев, едва одетые жалкой травяной растительностью…»

В наши дни тайга далеко подалась от этих мест, и рубят ее не в пример злее прежнего.