По городам и весям: путешествия в природу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Недавно возраст рубки кедра был поднят до 201 года, но это полумера, потому что двухсотлетний кедрач достигает наибольшей продуктивности. Сейчас в ряде районов Сибири берутся под охрану оставшиеся припоселковые кедровники, вводятся кое-где прогрессивные способы рубок, однако по-прежнему самые доступные массивы вырубаются, эксплуатационная (на древесину) их площадь не уменьшается, и разбазариванию народного добра пока не видно конца.

И ничего нельзя сделать? Можно! Кемеровские лесники, например, полностью отказались от рубок кедра, наладили семенное дело, за две последние пятилетки покрыли молодыми кедровыми саженцами более пятидесяти тысяч гектаров вырубок и пустырей, еще больше намечают облесить лесных земель в текущей пятилетке. А несколько лет назад я выступил с предложением организовать первый в Сибири большой современный механизированный лесопитомник, который мог бы дешево, в производственных условиях выращивать многие миллионы саженцев в год. За это дело тоже взялись мои земляки-кемеровцы, и самый крупный в стране Яшкинский лесной питомник уже выдает первую продукцию. Ученые Томского университета предложили начать работу по созданию в области новых кедросадов. В добрый час! У сибиряков за плечами почти трехвековой опыт культивации таких садов; перед войной, в детстве, я видел их под Томском еще живыми, и они мне иногда снятся…

1962–1982

Светлое око Сибири

Снова дорога.

Ангарск, в котором живет будущее.

Наводнения и беспризорное добро.

Давно я собирался поездить и полетать вокруг Байкала, где никогда раньше не бывал. Ну хорошо, а куда именно брать билет? Ведь одна Иркутская область так просторна, что Франция вместе с Англией, пожалуй, могут поместиться в ней. И неспроста прибайкальцам будто бы не хватило новых слов для географических названий, почему тут свои Брянск и Кяхта, своя Ока, что будет много поболе российской, и даже свой собственный остров Сахалин.

И вот я снова в Сибири От аэродрома пришлось полдня добираться в автобусе до города, и я был рад, что не вдруг попал в гостиницу с ее неживым бытом, а первые часы на иркутской земле провел в обществе, которое я не выбирал, и что оно оказалось приятным своей пестротой и простотой.

Ехали серьезные люди с портфелями, гражданские летчики, курортницы, студенты, мужчины и женщины с детьми и деревянными чемоданами. Это чепуха, что сибиряки молчаливы и замкнуты. Иной раз в московском автобусе такая звенит зловещая тишина, что кажется, будто все эти хорошие граждане едут судиться друг с другом. Мои же спутники быстро перезнакомились, смеялись доброжелательно и оживленно разговаривали. Было приятно и покойно слушать этот гомон.

Автобус подкидывало все чаще и все шибче, пока дорога совсем не кончилась. Объезд. Водитель отчаянно, чуть ли не вплавь, двигал по черной грязи, она тяжело и мягко хлюпала под колесами. Мы пересекали широкую сырую равнину, обрамленную невысокими горами, — кое-где виднелись засосанные грязью грузовики.

— Так и будут загорать, бедняги. Хоть бы трактор им подбросили!

— Это полумера. Не надо было допускать наводнений.

— Как не допустишь — стихия!

— Интересно, где вы работаете?

— А что?

— Да так. Очень охотно на стихию валите…

Автобус остановился. Мост впереди был разрушен.

Какая же сила могла повалить эти колонны, осадить бетонные пролеты? Неужто вон тот жиденький ручеек, что тихо сочится под изуродованным мостом?

Перешли ручей по временному настилу, за нами осторожно прокрался пустой автобус.

Наконец въехали в Ангарск.

Об этом городе писали много. Хвалили его планировку, архитектуру, удобства… Краем уха я слушал разговоры моих спутников о том, что ангарцы хорошо одеваются, что на улицах нет милиционеров и хулиганов, что в здешних кинотеатрах не знают контролеров и безбилетников, а сам жадно вглядывался в просторные площади, в колонны и шпили зданий, в широкие окна жилых домов.

Везде чисто, ангарцы не сорят на улицах, — видно, очень любят и уважают свой город. Тут и пыли-то неоткуда взяться — земли не видно, она покрыта густой зарослью цветов, трав либо кустарников, причем кусты не подстригаются на заграничный лад, и все растет в силу своего природного естества.

А вот это уж совсем здорово: нет заборов! Входи, пожалуйста, в любой сквер или цветник — все твое!

Я не в принципе против заборов, и не везде надо было их снимать. Позднее я узнал, что, поддавшись поветрию, в Иркутске кто-то распорядился убрать старинный, художественного литья «забор» вдоль ангарской набережной и, конечно, все испортил. А представьте себе Кремль без его «забора» — зубчатой стены! Так что не всякое лыко в строку… Но в Ангарске заборы воистину не нужны.

Однако самое замечательное в городе — зелень. Здесь испробовали совершенно новый принцип зеленого убранства. Если самые озелененные города мира включают в себя сады и скверы, то Ангарск встроен в лес.

И лес этот — не стандартный сорный тополь и неприютная, колючая акация, а могучие лиственницы с нежной хвоей, золотые колоннады сосен, освещающие город отраженным солнечным светом. Между кварталами сохранены целые лесные массивы, которые продолжают жить своей стихийной, «дикой» жизнью. Под пологом этого городского леса я заметил обычный, чудесным образом сохранившийся таежный подрост. В городе тихо: шумы гасит лес.

Мы уже миновали Ангарск, а город все еще стоял в глазах

В чем же все-таки секрет его обаяния? Архитектура? Едва ли. Город подымает душу, потому что он слился с природой, олицетворяющей вечное постоянство и вечную новизну жизни. И символ современности, может быть, не Бразилиа, о которой в последнее время столько шуму, а наш Ангарск, потому что моды меняются и современно лишь то, в чем живет будущее.

От Ангарска не так просто избавиться. Я долго еще думал о нем, и странно, что этому содействовало одно неприятное и неотвязчивое ангарское впечатление, некая пустяковина. Дело в том, что город этот, схваченный за один погляд, видится как бы в идеале. Но соринкой в глазу остались у меня усохшие кое-где сосны с залитыми асфальтом корнями и меж дворов целые лесные куртины, которым уже недолго жить. Видно, надо знать, как обходиться с живой природой, если даже ты к ней с добром.