Ледяные чертоги Аляски: читать начало книги онлайн

Следующим утром дождь все еще шел, но время было слишком ценным, чтобы обращать на него внимание. Мистер Шокетт любезно переправил меня на другой берег на каноэ, снабдив большим запасом галет, которые испекла для меня его жена-индианка, я также взял с собой немного вяленого лосося, сахара и чая, одеяло и кусок брезента, чтобы укрываться ночью от дождя – все это уместилось в одну котомку.

«Когда вы планируете вернуться?» – спросил Шокетт, когда я прощался с ним.

«Сложно сказать, – ответил я. – Я хочу осмотреть ледник, но не знаю, сколько времени это займет».

«Но как мне понять, что вас пора искать, если с вами что-то случится? В каком направлении вы пойдете? Много лет назад русские офицеры с острова Ситка поднялись на ледник отсюда, и ни один из них не вернулся. Это очень опасный ледник со множеством провалов и трещин. Вы даже не представляете, сколько коварных ловушек он таит».

«О, я прекрасно представляю, – сказал я. – Мне не раз приходилось видеть ледники, хотя и не такие большие, как этот. Не ищите меня, пока я не появлюсь на берегу реки, и не беспокойтесь, я привык заботиться о себе сам». И, закинув за плечи котомку, я отправился в непростой поход по моренным валунам и зарослям.

Мой план состоял в том, чтобы пройти вдоль концевой морены до ее северной оконечности, поставить там небольшую палатку, оставить в ней одеяло и большую часть галет и возвращаться в этот базовый лагерь, когда проголодаюсь.

Изучив поперечный разрез широкой морены, которая представляла собой несколько концентрических валов, отмечающих перерывы в отступлении ледника, длящиеся несколько столетий, за время которых сформировались стадиальные морены*, расположенные на разном расстоянии друг от друга, я прошел вдоль морены до ее северо-восточной оконечности, поднялся на несколько миль по левому краю ледника, затем пересек его у большого водопада, спустился по правой стороне до реки и вновь прошел вдоль морены до отправной точки.

На самых древних участках морены мне встретилось несколько все еще находящихся в процессе формирования котловин, и я с удовольствием отметил, что они подтверждают те выводы, к которым я пришел после осмотра старых котловин, которые являются характерной особенностью ледниковых наносов Висконсина и Миннесоты, а также более крупных морен остаточных ледников Сьерра-Невады в Калифорнии. Я обнаружил яму глубиной восемь или десять футов с неровными стенками, резко уходящими в обломки горных пород. Держась за гибкий ствол наполовину выкорчеванной ели, я спустился вниз и, прокопав дно на пару футов, увидел, что оно покоится на монолитной глыбе голубого льда, которая была погребена под мореной более века назад, судя по возрасту выросшего над ней дерева. Вероятно, формирование этой котловины займет еще не менее ста лет. Моренный материал будет постепенно проваливаться вниз, по мере таяния лежащего под ним льда, образуя воронку с отвесными стенками. Каких только теорий не выдвигали относительно причин возникновения котловин, которых так много среди ледниковых наносов на большей части Соединенных Штатов, и я был рад, что смог поставить точку в этом вопросе, во всяком случае, для себя.

Ледник и окружающие его горы были настолько громадными и неприступными, что не имело особого значения, в каком направлении двигаться. Интерес представляло абсолютно все, даже погода, хотя, с точки зрения большинства, она была хуже некуда, и, пробираясь сквозь моренные дебри, я был мокрым насквозь, будто весь мой путь пролегал под водопадом.

Я шел вперед, часто делая привалы и остановки, чтобы полюбоваться изумительно рельефным исполинским фронтом льда, который казался еще более могучим и прекрасным в сером тумане, поглотившем все остальные части ледника, пока не пришел к озеру шириной около двухсот ярдов и длиной две мили, в котором плавали десятки маленьких айсбергов, некоторые из которых сели на мель, а другие подошли близко к лежащей на берегу морене. Свет играл на их острых вершинах и мерцал восхитительными тонами в глубине голубых пещер. Это озеро оказалось самым крупным из череды узких озер, заполняющих неглубокие впадины между мореной и ледником, оно напоминало Северный Ледовитый океан в миниатюре, его ледяные утесы ласкала легкая рябь, плавучие льдины несло течением или подгонял ветер, а некоторые глыбы лежали то тут, то там на скалистом моренном берегу.

Озеро пополняли сотни больших и маленьких ручейков. Тихо журча, они спускались с ледника: некоторые сплошным потоком лились с голубых утесов узких ледниковых долин, другие били из похожих на трубы каналов в монолитном фронте ледника или бурлили в арочных проемах у его основания. Все эти водные потоки скользили по поверхности породившего их ледника, их голоса сливались в один хвалебный гимн, повествующий о чудесах их далеких и близких истоков. Само озеро покоилось в ледяной чаше, а поросшая лесом морена, которой было не менее ста лет, хотя и казалась отрезанной от ледника, на самом деле в основном лежала на погребенных под обломками горных пород ледяных глыбах, оставшихся после отступления ледникового языка, и тающих медленно благодаря защитному покрову из моренного материала, который продолжал смещаться и опускаться ниже еще долгое время после того, как покрылся лишайниками, мхами, травами, кустарниками и даже высокими деревьями. Такие изменения происходят очень плавно, пока со временем вся морена не осядет на фундамент из коренных пород.

Отток из озера происходил через большой ручей, размером почти с реку, это один из главных дренирующик каналов ледника. Я попытался перейти его вброд в месте, где он пересекал морену и прерывался порогами, но даже там глубина была слишком большой, а дно неровным. Еще одну попытку перейти ручей я предпринял у его истока, где русло было шире, а течение слабее. Я шел против течения, упираясь в дно шестом, но было слишком глубоко, и когда ледяная вода достигла моих плеч, стал осторожно возвращаться к морене. Затем я проследовал вниз вдоль каменистого берега ручья до места, где, прорвавшись сквозь моренную плотину, он был всего около тридцати пяти футов в ширину. Здесь я срубил ель, чтобы использовать ее в качестве моста, она упала поперек ручья, и примерно десять футов ее верхушки оказались в кустарнике на противоположном берегу. Однако течение так сильно давило на погруженные в воду ветви, что узкая часть ствола изогнулась, как лук, и стала очень неустойчивой. Пройдя по стволу около трети пути, я понял, что, если он еще больше прогнется под моим весом, его унесет. К счастью, чуть ниже по течению нашлось еще одно удобно расположенное большое дерево. Когда я срубил его, под водой оказалось лишь несколько футов центральной части ствола, и получившаяся переправа казалась совершенно безопасной.

Уже темнело, и я отправился назад к берегу озера, где оставил свою котомку. Стараясь идти по прямой, я набрел на еще более непроходимые заросли, чем на берегу ручья. Более часа я полз сквозь них по каменистой земле, как муха по паутине, не имея ни малейшего ориентира. Когда на моем пути попалась небольшая ива, которая была выше зарослей ольхи, я взобрался на нее. Увидев фронт ледника, я определил направление по компасу и вновь погрузился в мокрый и непроглядный лабиринт из кустарников. Я вышел к берегу озера через семь часов после того, как покинул его, мокрым насквозь, будто плыл, завершив тем самым изматывающий трудовой день. Но все вокруг было восхитительно свежим, я нашел новых и старых друзей среди растений и узнал много нового о «планировке» аляскинских моренных садов, которые делали ландшафт ярким и светлым.

Почти стемнело, и я начал спешно строить себе укрытие. Земля была очень каменистой, но мне удалось расчистить достаточно большой участок, чтобы на нем можно было лечь, и соорудить себе навес, согнув и связав вместе тонкие стволы ольхи. Пока я был занят, на озере раздался оглушительный грохот. Поднявшись на вершину морены, я обнаружил, что этот громогласный рев был всего лишь криком новорожденного айсберга диаметром около пятидесяти или шестидесяти футов, который качался на им же поднятых волнах, словно наслаждаясь свободой после долгих лет кропотливого труда в составе ледника. Усвоив свой последний в тот день урок, я развел небольшой костер из мокрых веток, выпил чашку чая, снял с себя мокрую одежду, завернулся в одеяло и лег, обдумывая достижения сегодняшнего дня и строя планы на день грядущий. Я чувствовал себя счастливым, богатым, и мне даже было вполне уютно.

Когда я проснулся, шел сильный дождь, но я решил не обращать внимания на погоду, надел мокрую одежду, удовольствовавшись тем, что она свежая и чистая, съел немного галет и вяленого лосося, даже не пытаясь развести костер, чтобы заварить чай, наполнил мешок галетами, перекинул его через плечо и со своим незаменимым ледорубом вновь погрузился в мокрые джунгли. Мой мост храбро держался на месте, вопреки еще более раздувшемуся от дождя потоку. Я перешел по нему на другой берег и стал прокладывать себе путь среди луж и поваленных деревьев. Через два часа блуждания по зарослям я вышел к морене на северном берегу ледникового стока. Впрочем, эта мокрая, изматывающая битва не была лишена удовольствия. Влажная почва и растения источали дивный аромат, и я наслаждался каждым вдохом. Я нашел здесь свою любимицу – калипсо луковичную* (Calypso borealis). Ради того, чтобы увидеть эту орхидею, я готов пойти на любые жертвы, а на краю окруженного травой озерца мне на глаза попалась белка Дугласа. Я с удовольствием слушал, как по листьям стучит дождь, особенно различимы были глухие удары и всплески при приземлении больших капель с деревьев на широкие горизонтальные листья дьявольской дубины, этот звук очень походил на то, как грозовой ливень барабанит по чемерице и пальмовым листьям. Свежие, сочные, жизнерадостно-зеленые мхи были неописуемо красивы, они росли очень низко, и как бы ни бушевал над ними ветер и дождь, это не тревожило их покой. Несомненно, ни одна частичка пыли не касалась этих благословенных мхов; а какими ярко-красными были каймы растущих рядом с ними чаш кладоний* и плоды карликового кизила! Мокрые ягоды, драгоценные камни природы, как они были прекрасны! В каждом бледном цветке черники примостилась хрустальная капля дождя, красно-желтые плоды малины великолепной венчали скопления крошечных слезинок, и целая россыпь сверкающих, словно прозрачные ягоды, бусин украшала переплетающиеся своды лезвий осоки и трав по краям луж. И в каждой капле отражался весь пейзаж. Что будет, то будет, и вдвое прибудет[18]. В этот славный день на Аляске мне вспомнилось стихотворение Джорджа Херберта «О свежесть! Будто небеса влюбились в землю!»[19]

В садах и лесах этой чудесной морены можно счастливо прожить всю жизнь.

Добравшись до конца огромной морены и передней части горы, которая образует северную сторону ледникового бассейна, я попытался двигаться дальше, карабкаясь вдоль ее края, но это было слишком сложно и утомительно, поэтому я сошел на край ледника и продолжил подъем по нему, хотя пришлось прорубить немало ступенек на его неровной, изрезанной трещинами поверхности. Когда начали сгущаться сумерки, я осмотрел крутой склон горы в поисках доступного выступа, каким бы узким он ни был, где можно было бы устроиться на ночлег и развести костер. К счастью, когда уже почти стемнело, я нашел небольшой уступ, рядом с которым в скальных трещинах росло несколько маленьких горных тсуг. Цепляясь за выступы, я забрался на него, а затем, карабкаясь от одной трещины к другой, срубал кусты и маленькие деревца и спускал их на свою скальную полку. Мне удалось собрать достаточно хвороста, чтобы продержаться всю ночь. Через час или два мой костер уже разгорелся, и я всю ночь переворачивался с боку на бок, стараясь согреться и высушить одежду, которая была мокрой целых два дня и ночь. В ту ночь обошлось без дождя, но было очень холодно.

Продолжив путь на следующий день, я поднялся на вершину ледника по ледяным ступеням и вдоль его края дошел до великолепного водопада шириной две мили, откуда величественный поток талой воды обрушивался вниз и несся, словно могучая река, по узкому руслу на крутом склоне. Я долго любовался этим грандиозным зрелищем, а затем обнаружил, что под краем водопада, там, где вода обтекала прочный гранитный выступ, была ниша, куда я заполз и завороженно смотрел с неожиданного ракурса на то, как ледник льется над моей головой, полируя и раскалывая огромные угловатые обломки породы – весьма показательный урок литогенеза*, подтверждающий многое из того, что я уже узнал в ледниковых бассейнах Сьерра-Невады в Калифорнии. Затем я перешел на южную сторону и внимательно осмотрел огромные блоки, на которые разбился лед под действием водопада, и то, как они смерзлись.

Небо прояснилось, открыв взору потрясающий вид на далекие фирновые бассейны. Мне казалось, что я видел горы, находящиеся в тридцати милях от ледникового языка. Их крутые заснеженные склоны густо поросли лесом, по крайней мере, на расстоянии пятнадцати миль от ледника. Деревья, тсуга и ель, цеплялись корнями за трещины в скалах. Самым большим для меня открытием стали механизмы денудации, которые я увидел, находясь под ледником.

Спустя еще несколько дней увлекательных исследований я вернулся к тому месту на берегу реки, где меня высадил мистер Шокетт. Увидев сигнал, который я подал, добрый француз сразу же приплыл за мной на своем каноэ. Я наслаждался отдыхом в его доме, пока делал заметки, а затем взялся за изучение меньшего ледника напротив того, который я уже исследовал, и занимался этим до тех пор, пока меня не взяли на борт каноэ, направлявшегося в Форт Врангеля.

Глава IX. Путешествие на каноэ на север

Я прибыл на остров Врангеля на каноэ вместе с группой кассиарских золотоискателей, но ледяные пейзажи севера все еще стояли у меня перед глазами. Я прежде встречал нескольких старателей, побывавших в районе Чилкат в верховье залива Линн-Канал*, и они рассказывали чудесные истории о величественных ледниках, которые видели там. Все высокие горы в том районе будто сделаны изо льда, говорили они, и если ледники – «это то, что ты ищешь, ты обязательно должен там побывать», а чтобы попасть туда, «достаточно взять в аренду хорошее каноэ и нанять индейцев, которые знают дорогу».

Но мне казалось, что уже слишком поздно отправляться в столь долгое путешествие. Дни становились короче, и близилась зима, которая укроет всю землю снежным одеялом. С другой стороны, хотя эти дикие края были мне незнакомы, я повидал на своем веку немало зимних штормов и всегда ими наслаждался. Большая часть пролегающих вдоль побережья водных путей не замерзает всю зиму, на лесистых берегах легко найти хворост для костра, а запас провизии можно взять с собой. Поэтому я все же решил отправиться на север, чтобы увидеть и узнать как можно больше, особенно о том, что касается моих будущих исследований. Когда я сообщил мистеру Янгу о своих планах, он вызвался меня сопровождать, и, будучи знакомым с индейцами, обеспечил нас отличным каноэ с экипажем, а также большим запасом провизии и одеял. Покидая остров Врангеля 14 октября, мы были готовы мириться с любой погодой, пока не кончится еда.

Я очень надеялся отплыть рано, но собрать индейцев удалось только к половине третьего. В нашу команду входили: Тойятт – пожилой уважаемый индеец из племени стикинов, его мы назначили капитаном не только потому, что ему принадлежало каноэ, но и потому, что он был искусным мореходом и умел прекрасно ориентироваться и выживать в лесу; Кадачан, сына вождя чилкатов; Джон из племени стикинов, который выступал в качестве переводчика; и Ситка Чарли. Мистер Янг, мой спутник, был весьма авантюрным евангелистом, его в нашем путешествии привлекала возможность встретиться с индейцами из разных племен, чтобы впоследствии провести среди них миссионерскую работу.

Когда все наконец загрузились на борт и мы собирались отчалить от пристани, мать Кадачана, женщина с большим врожденным достоинством и сильным характером, спустилась по ступенькам пристани к каноэ, охваченная страхом за своего сына. Она несколько минут молча сверлила зловещим взглядом миссионера, а затем с предельной серьезностью обвинила его в том, что он, злоупотребив своим влиянием, принудил ее сына отправиться в опасное путешествие в земли враждебных племен. Словно античная прорицательница, она предрекла нам длинную череду невзгод от штормов и врагов, и завершила свое пророчество словами: «Если мой сын не вернется, кровь его будет на твоих руках, и поверь мне, ты за это ответишь. Даю слово».

Мистер Янг тщетно пытался развеять ее страхи, обещая Небесное покровительство и личную заботу о ее драгоценном сыне, и заверял индианку, что разделит с ним все встреченные на пути опасности и даже готов пожертвовать жизнью ради его спасения.

«Посмотрим, суждено тебе жить или умереть», – сказала она и отвернулась.

У Тойятта тоже возникли семейные сложности. Когда он залез в каноэ, я заметил, что его благородное старое лицо омрачено тревогой, будто он ощущал неотвратимость судьбы. Когда он уходил от жены, она отказалась пожать ему руку, горько заплакала и сказала, что его враги, вожди чилкатов, обязательно его убьют, если он доберется до их деревни. Но не в этом походе старому герою было суждено встретить свой конец, и когда мы наконец ощутили свободу, оказавшись на лоне дикой природы, и легкий ветерок радостно гнал нашу лодку по сияющим волнам, эти мрачные предчувствия рассеялись.

Сначала мы двигались в западном направлении по проливу Самнера* между островами Куприянова и Принца Уэльского*, затем повернули на север и поплыли вверх по проливу Кику среди бесчисленных живописных островков, через залив Принца Фредерика* и вверх по проливу Чатем*, а оттуда на северо-запад через пролив Айси-Стрейт и вокруг тогда еще не изведанного побережья залива Глейшер-Бэй*. Затем мы вернулись назад по Айси-Стрейт, поднялись по живописному Линн-Каналу к леднику Дэвидсона и нижней деревне чилкатов и, следуя вдоль побережья материка, вернулись к острову Врангеля, посетив по пути ледяной залив Сумдум-Бэй и ледник Врангеля. Таким образом, мы совершили путешествие длиной более восьмисот миль, а чарующая красота дикой природы превзошла все наши самые смелые ожидания и с лихвой компенсировала трудности и опасности, с которыми нам пришлось столкнуться. Ни дождь, ни снег не могли нам помешать, но когда ветер был слишком сильным, Кадачан и старый капитан оставались сторожить лагерь, а Джон и Чарли отправлялись в лес охотиться на оленей, пока я осматривал ближайшие скалы и леса. Обычно мы разбивали лагерь в укромных бухточках, где можно было насобирать много хвороста и укрыть наше драгоценное каноэ от разгулявшихся волн. После ужина мы подолгу сидели у костра, слушая рассказы индейцев о диких животных, приключениях на охоте, войнах, традициях, верованиях и обычаях. Встретив других индейцев, мы обязательно беседовали с ними и посещали каждую попадавшуюся на пути деревню.

Самый первый лагерь мы разбили в месте под названием Остров Стоячего Камня на берегу неглубокой бухты. Погода стояла прекрасная. Небо над горами на материке было безоблачным, лишь одну гору украшал тускло-серый круглый облачный воротник, но ее ледяная вершина, укрытая свежим снегом, возвышалась над ним и алела, как и ее соседки, в лучах заходящего солнца. Все крупные острова в поле зрения густо поросли лесом, тогда как на многих маленьких каменистых островках перед нашим лагерем, наоборот, не было или почти не было деревьев. Некоторые из них обледенели даже выше линии прибоя, а действие волн и выветривание еще не успели сказаться на их ландшафте. На одних островках росло несколько деревьев, а на других – ничего, кроме травы. Один остров издалека напоминал двухмачтовый корабль, летящий по волнам, расправив парус.

[18] Цитата из произведения Роберта Бернса «Гулящий сброд. Кантата» (англ. The jolly beggars: a Cantata).

[19] Цитата из стихотворения Джорджа Херберта «Sweet day, so cool, so calm, so bright» в переводе Д. В. Щедровицкого.