Ледяные чертоги Аляски: читать начало книги онлайн

Старая деревня располагалась на холме длиной около двухсот и шириной не более пятидесяти ярдов, который полого спускался к воде. Спереди была полоса гравия и высокой травы, а позади – темный лес. Из этого чудесного места открывался изумительный вид на воду и острова. Мы прибыли во время отлива, и я заметил, что гранитные эрратические валуны* на пляже, оставленные здесь тающим льдом в конце ледникового периода, лежали параллельными рядами под прямым углом к береговой линии, в стороне от каноэ, принадлежавших деревне.

Большинство членов нашей группы прогуливались вдоль берега, потому что развалины деревни заросли высокой крапивой, бузиной и колючим рубусом. В сопровождении самых страстных искателей реликвий и двух индейцев я пробрался сквозь труднопроходимые заросли к обветшалым домам, которые простояли заброшенными шестьдесят или семьдесят лет. Некоторым из этих жилищ было не менее века, по словам нашего проводника, Кадачана, и руины служили наглядным подтверждением его слов. Несмотря на разрушительное воздействие влажного климата, многие бревна, из которых были построены дома, неплохо сохранились, особенно вытесанные из желтого кипариса, или кедра, как его здесь называют. Размеры руин и высочайшее мастерство исполнения домов явно свидетельствовали о том, что эти постройки принадлежали индейцам. К примеру, площадь первого жилища, в которое мы зашли, составляла около сорока квадратных футов[12], стены были сделаны из досок шириной два фута и толщиной шесть дюймов. Коньковый брус из желтого кипариса имел длину сорок футов и диаметр два фута, он был так идеально оцилиндрован, будто его обработали на токарном станке, и, пролежав столько лет среди влажных сорняков, оставался идеально прочным. Хотя брус почти полностью зарос чешуйчатыми лишайниками, следы каменного струга* все еще просматривались. На развалинах некоторых домов до сих пор стояли столбы, которые прежде поддерживали коньковый брус. Я заметил, что все они были украшены резными фигурами в натуральную величину: мужчин, женщин, детей, рыб, птиц и различных животных, таких как бобр, волк или медведь. Доски для стен были явно выточены из цельного бревна, что требует осторожности и мастерства. Геометрическая выверенность строений восхищала. Имея те же инструменты, в лучшем случае один из тысячи опытных белых плотников сумел бы проделать такую же хорошую работу. По сравнению с этими домами самые лучшие жилища цивилизованных обитателей лесной глуши выглядят хлипкими и сделанными кое-как. Законченность формы, отделки и гармоничность пропорций этих деревянных построек свидетельствовала о природной созидательной силе мастерства их создателей, подобной той, которая направляет дятла, выдалбливающего идеально круглые отверстия, и пчелу, строящую соты.

Старый вождь и тотемный столб, остров Врангеля

Самое сильное впечатление производили резные тотемные столбы. Самый простой из них представлял собой врытый в землю гладкий ствол высотой пятнадцать-двадцать футов и диаметром около восемнадцати дюймов, увенчанный резным изображением какого-то животного или птицы, например, медведя, морской свиньи, орла или ворона в натуральную величину или крупнее. Это родовые тотемы семей, занимавших дома, перед которыми они стоят. На других были вырезаны фигуры мужчин или женщин в натуральную величину или больше, как правило, в сидячем положении. Мне объяснили, что они изображают умерших, чей прах хранится в закрытой полости внутри столба. Самые крупные тотемные столбы достигали тридцати-сорока футов в высоту и были от основания до вершины украшены поставленными друг на друга резными фигурами людей и животных с гротескно увеличенными и сложенными конечностями. Одни из самых внушительных тотемов были воздвигнуты в память о знаменательном историческом событии. Однако чувствовалось, что основным мотивом их создания было желание продемонстрировать гордость за свой клан. Все фигуры были довольно топорными, а некоторые откровенно гротескными, но ничто в них не свидетельствовало о слабости или малодушии, напротив, каждая черта выражала грубую силу и решительность. Сочетание детской смелости творческого замысла и его брутального исполнения было поистине восхитительным.

Цветные лишайники и мхи придавали тотемам древний вид, а более крупная растительность, которой поросли самые гнилые столбы, делала их весьма живописными. Вот, например, медведь высотой пять-шесть футов, отдыхающий, удобно сложив лапы, на покрытом лишайниками столбе, из его ушей растут пучки травы, а за спиной – кусты рубуса. А там, поодаль, на столбе повыше балансирует старый вождь, задумчиво осматривая окрестности, из его потрепанной погодой шляпы, словно щегольское перо, торчит пучок веток, а пушистый мох покрывает большие губы. Но какими бы аляповатыми и гротескными ни казались эти фигуры в сочетании с украшениями, добавленными природой, они не выглядели комично. Напротив, это серьезное по замыслу и оригинально исполненное произведение искусства.

Подобные памятники создают и другие племена тлинкитов. Возведение тотемного столба – грандиозное событие, которое предварительно обсуждают в течение пары лет, а затем отмечают, устраивая пир для множества гостей, танцы и раздачу подарков. Особенно крупные мероприятия порой обходятся более чем в тысячу долларов. Гостям раздают от одного до двухсот одеял, за каждое из которых платят по три доллара их предприимчивому изготовителю. Подарки и пир обычно стоят вдвое дороже, так что лишь очень состоятельные семьи могут себе их позволить. Один старый индеец показал мне деревянную фигуру, которую он вырезал в деревне на острове Врангеля, и сказал, что получил в качестве платы за нее сорок одеял, ружье, каноэ и другие вещи общей стоимостью около ста семидесяти долларов. Мистер Свон, от которого я многое узнал о племенах Британской Колумбии и Аляски, упоминал тотемный столб стоимостью две с половиной тысячи долларов. Тотемные столбы всегда основательно врыты в землю и очень устойчивы, символизируя несгибаемость тех, кто их возвел.

Пока я делал карандашные наброски, из северной части деревни стал доноситься стук топора, за которым последовал глухой удар, будто упало дерево. Оказалось, что, раскопав старый очаг в первом доме, который мы посетили, и не обнаружив там ничего интересного, миссионер, возомнивший себя археологом, подозвал матросов к одному из самых интересных тотемных столбов и велел им его срубить, отпилить главную фигуру (женщину с шириной плеч три фута и три дюйма) и доставить ее на борт парохода, чтобы затем увезти реликвию на восток и пополнить коллекцию какого-нибудь музея. Это кощунство навлекло бы на нас серьезные неприятности и дорого бы нам обошлось, если бы тотем не принадлежал клану Кадачана, представитель которого был прихожанином недавно основанной на острове Врангеля пресвитерианской церкви. Кадачан очень серьезно посмотрел в глаза проповедника и задал ему меткий вопрос: «А тебе бы понравилось, если бы индеец пришел на кладбище, сломал и унес с собой памятник, принадлежащий твоей семье?»

Как бы то ни было, религиозные отношения сторон и несколько подаренных безделушек, подкрепленных извинениями, позволили уладить дело миром.

Во второй половине дня свисток парохода созвал всех на борт, чтобы завершить эту памятную поездку. Небо было полно жизни, дивный закат золотил воду и разгонял тени раздумий, которые тяготили нас среди руин. Мы высадились на пристани острова Врангеля в сумерках, пробрались сквозь толпу любопытных индейцев, перешли две кривые улочки и поднялись к своим домам в форте. Мы отсутствовали всего три дня, но они были так насыщены новыми пейзажами и впечатлениями, что время тянулось бесконечно долго, и наша несостоявшаяся поездка в Чилкат отнюдь не была неудачной, как показалось некоторым, напротив, она стала одной из самых запоминающихся в моей жизни.

Глава VI. Кассиарская тропа

Второе путешествие вверх по реке Стикин я совершил в августе, отправившись из конечного пункта судоходства вглубь материка, чтобы осмотреть сухие травянистые холмы и равнины Кассиарской тропы.

Вскоре после того, как я покинул Телеграф-Крик, мне встретился веселый торговец, который заверил меня в том, что я направляюсь в самый удивительный регион мира, что «пейзажи верховья реки полны самых невероятных причуд природы, и с ними не может сравниться ни один естественный или искусственный пейзаж, реальный или вымышленный. О провизии можно не беспокоиться, повсюду в изобилии растут съедобные растения и ягоды. Один человек заблудился там и целых четыре дня питался тем, что находил по пути, а затем вернулся в лагерь полным сил. На самом деле дикий пастернак и перец очень полезны для здоровья. И мой вам совет – идите не спеша и наслаждайтесь пейзажами».

Процесс заготовки рыбы на зиму (слева). Приспособления для лова красной рыбы, использовавшиеся индейцами Северо-Западного побережья (справа)[13]

У места впадения в реку Стикин ее первого притока Норт-Форк, где идущий на нерест лосось преодолевает бурные пороги, я встретил группу индейцев тольтанов или стиков, которые ловили рыбу ивовыми ловушками, чтобы запастись ею на зиму. Улов был богатым, а индейцы – сытыми и веселыми. В своем лагере они жили в высоких шалашах, построенных из вертикально воткнутых в землю стволов. Внутри них было множество перекладин, на которых сушились тонны лосося. Головы нанизывали на отдельные столбы, а икру складывали в ивовые корзины и коптили над костром в центре постройки. Площадь самого большого шалаша у реки составляла около сорока квадратных футов. По всему периметру были уложены настилы из еловых и сосновых ветвей, на которых одни индейцы спали, другие плели веревки, а третьи сидели и отдыхали, сплетничали и любезничали, в то время как маленький ребенок качался в гамаке. Все казались беспечными и веселыми, но при этом весьма работящими и умными, чтобы вести здоровый и комфортный образ жизни. Я слышал, что зимой они живут в крепких хижинах в лесах, где очень много дичи, особенно карибу*. У этих индейцев были маленькие стопы и ладони, кожа бледно-медного цвета, щеки и губы совершенно не походили на негроидные, как у представителей некоторых прибрежных племен. И в целом они были менее коренастыми, с более длинной шеей и не столь крупными чертами лица.

Одной из самых поразительных геологических особенностей этого региона являются огромные отложения гравия, видимые на отдельных участках стен в речных ущельях. Примерно в двух милях выше по течению от места впадения Норт-Форк находится базальтовый утес высотой триста пятьдесят футов, над которым лежит пласт гравия толщиной четыреста футов, а под базальтом еще один пласт толщиной не менее пятидесяти футов.

От придорожной гостиницы «Вардс», расположенной на высоте около тысячи четырехсот футов над уровнем моря в семнадцати милях от Телеграф-Крик, тропа ведет вверх по гравийному хребту до покрытого хвойными и еловыми лесами плато на высоте двух тысяч ста футов над уровнем моря, а оттуда еще три мили тянется через невысокий густой лес до второго слияния рек Норт-Форк и Стикин, где видны еще более крупные наслоения гравия толщиной не менее шестисот футов, покоящиеся на пласте красной яшмы.

В девятистах футах над рекой находится слегка холмистое плато, поросшее осиновыми и ивовыми рощами и мшистыми лугами. В районе местечка «Уилсонс», в полутора километрах от реки, земля покрыта карликовой манзанитой* и великолепной линнеей северной, там растут небольшие сосны, ели и осины высотой от пятидесяти до шестидесяти футов.

Расстояние от «Уилсонс» до «Карибу» составляет четырнадцать миль, воды по пути я не видел, хотя почти ровная мшистая земля выглядела заболоченной. В «Карибу Кэмп» в двух милях от реки я встретил двух замечательных собак – ньюфаундленда и спаниеля. Их владелец сказал мне, что заплатил за обеих всего двадцать долларов, а вскоре ему только за одну из них предлагали уже сто. Ньюфаундленд, по его словам, ловил лосося на небольших порогах и мог привести лошадей с пастбища в нескольких милях от лагеря. Славный угольно-черный кудрявый спаниель помогал переносить посуду со стола на кухню и ходил за водой: когда велели, брал ведро и ставил его на берегу ручья, но наполнять его водой не умел. Но главной работой собак было тащить сани с лагерным инвентарем и припасами вверх по реке зимой. Если лед был крепким и гладким, они могли тащить груз весом до тысячи фунтов[14]. Их кормили кашей из сушеной рыбы, сваренной вместе с овсянкой.

Лесоматериалы здесь представлены в основном ивой или тополем в низинах, иногда встречается сосна, береза и ель около пятидесяти футов в высоту. Из тех деревьев, что я видел, ни одно не превышало фута в диаметре. Несколько участков по тысяче акров были уничтожены пожаром. Часть зеленых деревьев обгорела снизу: торчащие из земли корни, поросшие сухим мхом, легко воспламеняются. Горная цепь высотой от пяти до шести тысяч футов, протянувшаяся с севера на юг на шестьдесят миль, была покрыта лесом до самых вершин. Деревьев не было лишь на нескольких утесах и одном из высочайших заснеженных пиков. Ни одна из частей этого хребта, на мой взгляд, не претерпела существенных изменений, хотя, судя по пластам гравия, масштабы денудации в этом регионе были колоссальными.

На вершине пологого цветущего перевала, расположенного на высоте около четырех тысяч футов над уровнем моря, внезапно открывается вид на прекрасное озеро Диз, сияющее, словно широкая спокойная река, между лесистыми холмами и горами. Его длина составляет около двадцати семи миль, а ширина – одну-две мили. Озеро имеет отток в реку Маккензи, которая уносит его воды в Северный Ледовитый океан по очень длинному, окольному и романтичному водному пути, исследование которого стало настоящим испытанием для героического шотландца, чье имя теперь носит река – Александра Маккензи*, который в 1789 году совершил путешествие от Большого Невольничьего озера* до Северного Ледовитого океана. Диз-Крик, небольшой стремительный ручей длиной около сорока миль и шириной сорок или пятьдесят футов, впадает в озеро с запада и берет начало на травянистых горных хребтах. Тиберт-Крик, примерно той же протяженности, а также Макдеймс-Крик и Дефот-Крик[15] с их многочисленными притоками берут начало в одном общем горном массиве и текут по болотистым плоскогорьям между реками Маккензи, Юкон и Стикин. Все эти притоки Маккензи оказались богаты золотом. Полузапруды*, искусственные каналы и шлюзовые уловители на нижних пяти-десяти милях их течения показали высокую эффективность, а количество ледникового и, возможно, доледникового гравия было огромным. Некоторые русла были похожи на русла так называемых «мертвых рек»* Калифорнии. Несколько древних каналов в районе Тиберт-Крик, заполненных моренными отложениями, имеющими синий оттенок у ложа, были разведаны и перемыты. Судя по валунам, присутствующим на некоторых месторождениях, значительная часть крупнозернистого золота, несомненно, была принесена сюда ледником издалека. Самые низко залегающие пласты, хотя и известно, что они богаты золотом, еще не были разработаны на большую глубину из-за больших издержек. Если прииск приносил менее пяти долларов в сутки, он считался убыточным. В то время только три участка на Дефот-Крик, расположенные в восемнадцати милях от устья Тиберт-Крик, считались прибыльными. Один из найденных в этом ручье самородков весил сорок фунтов.

Пока я гулял по берегам этих золотоносных ручьев, разглядывая приборы для промывки золота, рудники[16] и старателей, мне посчастливилось встретить интересного канадца французского происхождения, старого охотника-следопыта, который через несколько минут разговора пригласил меня посетить его золотой прииск у истока Дефот-Крик неподалеку от гладкого травянистого горного хребта, с которого, по его словам, открывался прекрасный вид на верховья рек Стикин, Таку, Юкон и Маккензи. Хотя канадец был тяжело нагружен мукой и беконом, это не мешало ему, не теряя равновесия, легко идти по ухабистым тропам, будто груз был естественным продолжением его тела. Сначала мы шли вдоль ручья Тиберт то по гравию, то по коренной* горной породе, то по заваленному валунами краю ручья. Выше по течению от рудников ручей был прозрачен и быстр. Его берега поросли мхом, травой, осокой и цветами, среди которых встречались маргаритки, дельфиниумы*, золотарник, белозор*, лапчатка*, земляника и другие. Иногда нам встречались узкие полосы лугов, а у самой кромки воды росли стройные остроконечные пихты и ели, корни которых были укутаны мхом. Общая протяженность ручья составляла около сорока пяти миль, однако самые богатые из найденных до сих пор золотоносных залежей* были сконцентрированы в районе последних четырех миль его низовья. Расположенные выше по течению прииски, приносившие четыре-пять долларов в день, считались убыточными из-за высокой цены на провиант и слишком короткого сезона добычи. Перейдя множество небольших ручьев, окруженных деревьями и лугами, болотами и цветущими дикими садами, примерно в середине дня мы добрались до хижины Леклера. Прежде чем зайти внутрь, он сбросил свою ношу и поспешил показать мне свой любимый цветок – голубую незабудку, которая росла в нескольких родах[17] от хижины, и с гордостью и величайшим уважением вручил ее мне. По тому, с какой любовью он смотрел на незабудку, с какой трепетной нежностью держал ее и рассказывал мне о ее достоинствах, я понял, что Леклер искренне очарован этим хрупким творением дикой природы.

После обеда мы поднялись на вершину водораздельного хребта, который располагался в миле от хижины, и прогуливались там до захода солнца, любуясь бескрайними просторами похожего на прерии холмистого высокогорья, усеянного рощами, озерами и истоками бесчисленных прохладных, искрящихся на солнце ручьев.

Меня восхищала чистая детская любовь Леклера к природе, которую он сумел сберечь и пронести сквозь тяготы и невзгоды жизни в глуши. Величественные пейзажи с их озерами и ручьями, растениями и животными – все это было ему мило и дорого. Особенно он любил птиц, которые гнездились неподалеку от его хижины, наблюдал за молодняком, а во время бури помогал родителям кормить и укрывать птенцов. Некоторые птицы настолько доверяли ему, что садились на плечо и брали крошки с его руки.

Незадолго до заката пошел снег, принесенный холодным ветром, и когда мы добрались до хижины, хотя идти до нее было недолго, все выглядело по-зимнему. В половине десятого мы уже ели ужин, сидя у весело потрескивающего в очаге огня, а за окном завывал холодный зимний ветер. Маленькая бревенчатая хижина была около десяти футов в длину и восьми в ширину, а высоты потолка едва хватало, чтобы стоять в полный рост. Кровать оказалась недостаточно широка для двоих, так что Леклер расстелил одеяла на полу, и мы с радостью улеглись, утомленные замечательной долгой прогулкой, положив головы под кровать и уперев ноги в противоположную стену. Хотя по телу разливалась приятная усталость, заснули мы еще не скоро. Найдя в моем лице благодарного слушателя, Леклер долго рассказывал о своей полной приключений жизни среди индейцев, медведей и волков, о снеге и голоде, о том, как он много раз разбивал лагерь в канадских лесах, маскируя его так же, как птицы прячут свои гнезда, а звери – норы. Такие истории были бы интересны каждому, ибо они пробуждают в нас инстинкты, сохранившиеся с тех давних пор, когда мы все были дикарями. У Леклера было девять детей, младшему исполнилось восемь лет, а несколько его дочерей уже вышли замуж. Его дом был в Виктории.

Следующее утро выдалось пасмурным и ветреным, снежным и холодным. Иными словами, посреди августа стояла тоскливая декабрьская погода, и я с радостью выбежал посмотреть, чему смогу научиться. За вершину водораздельного хребта зацепилось серое истерзанное облако, его снежные лохмотья безжалостно трепал ветер. Цветы, хотя большинство из них припорошило снегом, все же можно было узнать: колокольчики склонились и смотрели сквозь снег сияющими синими глазками, горечавки тоже притаились под белым пушистым одеялом, крепко зажмурив венчики; кассиопею* я ни с чем не спутаю; а в трещинах на скальных выступах, где не мог лежать сухой снег, росли два вида карликовых ив с уже созревшими семенами, у одного из них были сравнительно небольшие листья. Рябинник* и белая куропатка быстро летали на холодном ветру, а на краю рощи я видел ель, с которой медведь в поисках пищи ободрал большие куски коры.

К девяти часам облака рассеялись, и с вершины я вновь насладился панорамным видом на холмистый травянистый край, откуда берут начало реки и ручьи. Несколько участков леса разбавляли монотонность цвета, а многочисленные озера, одно из которых имело длину около пяти миль, словно окна сверкали на солнце. Лишь самые высокие хребты были укрыты белым снегом, а сквозь разрывы в облаках виднелось красивое желто-зеленое небо. На высоте более пяти тысяч футов деревья уже не росли.

От Гленоры до Кассиара трава повсеместно растет очень густо на лесных полянах, сухих склонах холмов, где деревья, вероятно, были уничтожены огнем, и на широких прериях, простирающихся над верхней границей леса. В частности, один вид растущей пучками травы достигает четырех или пяти футов в высоту, и его можно косить для заготовки сена. Я никогда и нигде прежде не видел столь сочных диких пастбищ. Здесь пасутся и накапливают к зиме жир карибу, чтобы выдержать сильные холода, когда температура опускается ниже сорока-шестидесяти градусов. Создается впечатление, что кроме зимы и лета других сезонов просто не существует. Период, который действительно можно назвать летом, длится не более двух-трех месяцев, а остальные девять или десять месяцев, по сути, зима. Весны и осени здесь практически не бывает. Если бы не длинные суровые зимы, этот край стал бы центром скотоводства, равным Техасу и степям Старого Запада. Осматривая окрестности с хребта Дефот, я видел тысячи квадратных миль этого похожего на прерии региона, откуда берут начало реки Стикин, Таку, Юкон и Маккензи.

Леклер рассказал мне, что карибу, или северных оленей, на этом высокогорье водится очень много. Некоторое время назад у истока Дефот-Крик видели стадо из пятидесяти или более особей. Это прекрасные, выносливые животные с крепким здоровьем, как и их близкие родственники – северные олени, обитающие в арктической тундре. Индейцы, по его словам, охотятся на них с собаками, в основном осенью и зимой. На обратном пути я встретил несколько отрядов таких индейцев, идущих в охотничий поход на север. Некоторые мужчины и женщины несли щенков, усадив их на свои тяжелые тюки с вяленым лососем, в то время как на спинах взрослых собак были закреплены переметные сумы*, наполненные всякими мелочами. Таким образом, даже небольшие щенки, способные нести не более пяти-шести килограммов, могли приносить пользу. Я обогнал еще одну тяжело нагруженную группу, идущую торговать пушниной на юг. Пожилая женщина в коротком платье и ноговицах* несла большой тюк с мехами и шкурами, поверх которого сидела маленькая девочка лет трех.

[12] Около 3,71 м2 (1 фут2 = 0,09 м2).

[13] Иллюстрация из книги: Stewart, H. Indian Fishing: Early Methods on the NW Coast / H. Stewart. – Seattle: University of Washington Press, 1977. – 170 p.

[14] Фунт – единица измерения массы, равная примерно 0,45 кг.

[15] Диз-Крик, Тиберт-Крик, Макдэймс-Крик и Дефот-Крик – золотоносные ручьи, в которых активно добывали золото в период кассиарской золотой лихорадки (1874–1880 гг.).

[16] Чтобы найти несущий золото гравий, золотоискатели рыли шахты рядом с существующими ручьями и на бывших руслах, которые были заполнены 10–20 футами ила, грязи и мерзлоты. Делать это приходилось зимой, когда ручьи были скованы льдом. Чтобы растопить грязь, старатели использовали огонь и горячие камни. Прорыв таким образом глубокие шахты, они выгружали грязь и гравий на поверхность и ждали весны. Весной вытащенную из шахт грязь поливали водой или промывали в ковшах, откуда затем извлекали золото. Однако могло оказаться, что золота в земле почти нет, а значит, люди зря трудились всю зиму, рискуя жизнью.

[17] Английская и североамериканская поземельная мера длины, равная 5,5 ярда, или 5,029 метра.