Ледяные чертоги Аляски: читать начало книги онлайн

В тот вечер мы разбили лагерь в верхней части узкой бухты, окаймленной елово-тсуговым лесом. Мы устроились на ночлег под огромной древней ситхинской елью диаметром пять футов, она словно крылья раскинула над нашими головами свои широкие ветви. Ночной пейзаж, которым я любовался в свете костра, представлял собой одно исполинское дерево, вырвавшееся из мрака стоящего позади леса. Пляшущие языки пламени освещали блестящую хвою на нижних ветвях, мощный коричневый ствол, крепко ухватившийся корнями за мшистый берег и кусты в нескольких футах от дерева, верхушки которых отражали всполохи огня. Следующим утром, вскоре после того, как мы вышли из гавани, порыв сильного ветра вынес нас в бурные воды, несмотря на то, что парус был зарифован*. От скорости, с которой мы неслись мимо серых мысов, захватывало дух, и только страх быть опрокинутыми заставил нас убрать парус и укрыться в первой попавшейся тихой бухте. Капитан Тойятт отметил, что ни один индеец не решился бы путешествовать при таком ветре, но, поскольку с ним были мы с мистером Янгом, он был готов двигаться дальше, так как верил, что Господь любит нас и не даст нам погибнуть.

Теперь мы были всего в паре дней пути от Чилката. Нам оставалось только следовать прямым курсом к верховью прекрасного Линн-Канала, чтобы добраться до большого ледника Дэвидсона и других ледников в каньонах рек Чилкат и Чилкут. Однако до нас долетали слухи о вражде между проживающими в том районе индейцами. В маленькой бухте мы встретили группу укрывавшихся от бури путешественников, которые подтвердили слухи о том, что чилкаты пили и воевали. Они сказали, что отец Кадачана был застрелен и посоветовали не появляться в землях чилкатов, пока семье убитого не будет уплачена компенсация и не улягутся распри. Поэтому я решил временно свернуть на запад и отправиться на поиски чудесных «ледяных гор», о которых мне поведал Ситка Чарли, самый младший член нашей группы. Заметив мой интерес к ледникам, он рассказал, что когда был мальчиком, отец брал его с собой охотиться на тюленей в большой залив, полный льда, и хотя он давно там не был, ему казалось, что он сможет найти туда дорогу. Поэтому мы продолжили путь через пролив Чатем к северной оконечности пролива Айси-Стрейт в направлении нового многообещающего ледового поля*.

На южной стороне Айси-Стрейт нам встретилась живописная бухта, дающая возможность посетить главную деревню племени хуна. Обогнув мыс на северном берегу бухты, мы увидели уютно примостившуюся в ней деревню. Ее жители заметили наше приближение, по всей видимости, определили по форме и конструкции нашего каноэ, что мы чужаки, и, возможно, даже догадались о том, что на борту есть белые люди, поскольку эти индейцы оказались очень наблюдательными. Находясь еще в полумиле от деревни, мы увидели, как на высокой мачте перед домом вождя развернулся флаг. Тойятт в ответ поднял флаг Соединенных Штатов, и под этим знаменем мы направились к берегу. Нас встречал и приветствовал вождь Кашото, который стоял у самой кромки воды босой и без головных украшений, однако его одеяние было столь прекрасно, осанка столь прямой, а поза столь величественной и безмятежной, что он казался воплощением достоинства. Ни один белый человек не смог бы сохранить самообладание при таких неблагоприятных обстоятельствах. После обычного формального приветствия вождь, все еще стоящий прямо и неподвижно, словно дерево, сказал, что он не очень хорошо знаком с нашим народом и опасается, что его дом слишком убог для столь уважаемых гостей, как мы. Мы, конечно, поспешили заверить его, что не носим в сердце гордыню и сочтем за честь, если он окажет нам радушный прием. С улыбкой облегчения он проводил нас в свой большой дом-крепость и усадил на почетное место. После того как в соответствии с индейскими правилами хорошего тона на нас в течение четверти часа не обращали внимания, чтобы мы могли отдохнуть и привыкнуть к окружающей обстановке, наш повар начал готовить обед, а вождь выразил сожаление в связи с тем, что не может угостить нас по бостонской моде.

По окончании обеда мистер Янг, как обычно, попросил вождя созвать своих людей. Большинство жителей деревни ушли в леса делать запасы на зиму. Тем не менее удалось собрать около десяти-двенадцати мужчин, примерно столько же женщин и толпу удивленных мальчиков и девочек, которым мистер Янг прочел обычную проповедь из Евангелия. Тойятт молился на тлинкитском языке, а другие члены нашей группы присоединились к пению гимна. В конце проповеди вождь встал и сказал, что теперь хотел бы услышать, что скажет другой белый вождь. Я попросил Джона перевести, что я не миссионер и приехал только для того, чтобы нанести дружеский визит и изучить леса и горы их прекрасной земли. Вождь, как и другие индейцы в подобных обстоятельствах, попросил меня рассказать, что я думаю о его народе и земле, поэтому мне пришлось встать и выступить с речью, обращая особое внимание на братство людей всех рас и заверяя индейцев в том, что Бог любит их, а белые братья начинают их узнавать и заботиться об их благополучии; я сказал, что в тот вечер ощущал себя, словно в кругу старых друзей, хотя никогда прежде здесь не бывал; что я всегда буду помнить о них и о об оказанном нам теплом приеме; посоветовал им прислушиваться к наставлениям искренних и бескорыстных миссионеров, которые желали им только добра, а взамен не хотели ничего, кроме дружбы и благополучия. Я рассказал им, что в некоторых далеких странах вместо того, чтобы принимать миссионеров с радостью и благодарностью, индейцы убивали их и съедали, и выразил надежду и даже уверенность в том, что их народ найдет для проповедников лучшее применение, чем сварить их в горшке, как лосося. Все казались очень заинтересованными, переглядывались, сочувственно кивали, ахали и улыбались.

Затем вождь медленно поднялся и, минуту-другую помолчав, сказал, что он рад нас видеть и от души насладился вкусным угощением; что мы первые, кто смиренно пришел в его маленькую отдаленную деревушку, чтобы рассказать его народу о Боге, что все они похожи на детей, блуждающих во тьме, но жаждущих выйти к свету, что его племя с радостью примет миссионера и учителя и постарается научиться у них как можно большему, что он охотно верит в то, что белые и индейцы – дети одного Отца, как я говорил в своей речи, поскольку отличий у нас мало, а сходств много: руки, глаза, ноги и т. д. Он держался естественно, с достоинством и красноречиво жестикулировал. «Когда я осенью уходил высоко в горы охотиться на диких овец, – рассказал он, – чтобы запастись на зиму мясом и шерстью для одеял, меня не раз застигали там снежные бури, и я был вынужден оставаться в лагере до тех пор, пока совсем не закончится еда, но когда мне наконец удавалось вернуться домой, согреться и хорошо поесть, мое тело вновь чувствовало себя хорошо. Долгое время мое сердце мучилось от голода и холода, но сегодня вечером ваши слова отогрели и насытили его, и теперь оно чувствует себя прекрасно».

Самая поразительная особенность этих людей – их умение сохранять спокойствие и достоинство в обстоятельствах, которые для нас были бы слишком странными и унизительными. Даже маленькие дети ведут себя с естественным достоинством, подходят, если их подзывают белые, и не выказывают удивления, когда слышат странные молитвы, пение гимнов и тому подобное. Когда в тот вечер на собрании уснула старуха и начала храпеть, все от мала до велика всеми силами старались сдержать душивший их смех. Я был поражен тем, что эти так называемые дикари могут настолько радушно принимать гостей, что те начинают чувствовать себя среди них, как дома. Манерами, интеллектом и мастерством обращения с инструментами, за какую бы работу они ни брались, индейцы, на мой взгляд, намного превосходят большинство необразованных белых разнорабочих. Я ни разу не видел, чтобы индеец обидел ребенка, даже словом. Здесь, в отличие от цивилизованного мира, детей никогда не ругают. Им с любовью потакают, но при этом не балуют. Детский плач – редкое явление в этих краях.

В доме вождя этого племени хуна жил всеобщий любимец – ручной сурок Пэррис. Восхитительно доверчивый и игривый зверек чем-то напоминал человека. Здесь также были ласковые домашние кошки, и уверенность, с которой эти от природы осторожные и чуткие животные встречали незнакомого человека, свидетельствовала о том, что с ними всегда обращались хорошо.

В деревне было в общей сложности около дюжины домов и семьсот двадцать пять жителей, которых по просьбе мистера Янга сосчитал вождь.

Глава X. Открытие Глейшер-Бэй

Отсюда двадцать четвертого октября мы отправились в плавание к ледяным горам нашего проводника Чарли. По его словам, в большом ледяном заливе негде было собрать хворост, поэтому нам сначала нужно было доплыть до острова в нескольких милях от деревни, нарубить запас дров для приготовления пищи и загрузить их в каноэ. К сожалению, рукоять нашего самого большого топора раскололась, и мы хотели купить новый хороший топор или обменять его на наш сломанный. Хорошие топоры – большая редкость на скалистой Аляске. Рано или поздно неудачный удар по прикрытому мхом камню портит лезвие. В конце концов молодой хуна предложил нам топор почти в идеальном состоянии в обмен на наш сломанный и полдоллара в придачу, но, получив топор и деньги, сразу же потребовал дать ему табака на двадцать пять центов. Мы выполнили его просьбу, однако он стал требовать табак еще на полдоллара, который опять же был ему дан, но когда он продолжил требовать большего, терпение Чарли лопнуло, и мы уплыли прочь со своим старым топором. Впрочем, это был единственный раз, когда мы столкнулись со столь недостойным поведением со стороны аляскинского индейца при заключении сделки.

Группа Мьюра, плывущая на каноэ по Глейшер-Бэй. Рисунок Джона Мьюра из дневника 1879 г.

Добравшись до лесистого острова около часа ночи, мы приготовили кофе, погрузили в лодку дрова и отплыли к Ледяному заливу. Тогда нам с трудом верилось в слова Чарли о том, что там нет деревьев, поскольку до сих пор, куда бы мы ни направлялись, все берега были одинаково густо покрыты лесом. Джон, Кадачан и Тойятт в этом отношении были со мной солидарны, ни один из них за время своих путешествий не видел безлесных земель.

Мы плыли на северо-запад еще долгое время после наступления темноты, пока не добрались до небольшой бухты неподалеку от входа в залив Глейшер-Бэй на западном берегу. Мы не стали разжигать костер и провели ночь на мокром снегу пустынного пляжа в полной темноте. На рассвете я попытался осмотреться, чтобы узнать, где мы находимся, но на горы опустились тяжелые дождевые тучи, скрыв все ориентиры, а морская карта Джорджа Ванкувера*, которая до сих пор никогда меня не подводила, здесь оказалась совершенно бесполезной. Тем не менее мы решили отправиться в путь как можно скорее, и, к счастью, как раз в тот момент, когда мы отчаливали от берега, на другой стороне залива показался слабый дымок, к которому Чарли, казавшийся совсем растерянным, с радостью направил каноэ. Наше внезапное появление ранним пасмурным утром, по всей видимости, встревожило наших соседей, поскольку, как только мы оказались в пределах слышимости, индеец с черным лицом выстрелил в воздух у нас над головами и грубо прорычал: «Кто вы?»

Наш переводчик крикнул в ответ: «Друзья и миссионер из Форта Врангеля». Тогда мужчины, женщины и дети вышли из хижины и стали ждать нашего прибытия на пляже. Один из охотников прихватил с собой ружье, и Кадачан сурово упрекнул его, с явным возмущением спросив, не стыдно ли ему встречать миссионера с оружием в руках. Впрочем, мы быстро наладили дружеский контакт, и когда пошел холодный дождь, охотники пригласили нас в свою хижину. Она казалась очень маленькой и была заставлена пропитанными жиром коробами и свертками, тем не менее у дымного костра внутри я насчитал двадцать одного человека. Хозяевами хижины оказались охотники из племени хуна, запасающие на зиму мясо и шкуры тюленей. Забитая людьми и вещами хижина довольно неплохо проветривалась, но стоявший в ней тяжелый запах мяса был слишком неприятен для нас, привыкших дышать свежим еловым воздухом вечнозеленых лесов. Сквозь завесу смрада и дыма нас пристально разглядывало множество черных глаз, отчего становилось немного не по себе. Тем не менее мы были рады встрече, надеясь разузнать у этих индейцев что-то о ледяных горах и необычном заливе, однако на большинство наших вопросов любопытные хуна отвечали встречными вопросами о цели нашего прибытия в столь неприветливое место, особенно в конце года. Они слышали о мистере Янге и его работе в Форте Врангеля, но не понимали, что может делать миссионер в такой глуши. Он что, собирается проповедовать тюленям и чайкам, спрашивали они, или ледяным горам? Смогут ли они его понять? Тогда Джон объяснил, что ледяные горы ищет только друг миссионера, а сам мистер Янг не раз проповедовал в деревнях, которые мы посетили по пути, в том числе их собственные, что наши сердца полны добра, и каждый индеец – наш друг. Затем мы дали им немного риса, сахара, чая и табака, после чего они начали больше нам доверять и стали говорить откровеннее. Они рассказали, что называют большой залив «Сит-а-да-кей», или Ледяной залив, что на его берегах много больших ледяных гор, но нет ни одного золотого прииска, а самая крупная из известных им ледяных гор расположена в верхней части залива, и именно там больше всего тюленей.

Несмотря на дождь, мне не терпелось продолжить наше путешествие, так как я опасался, что погода может еще больше ухудшиться, но Чарли сомневался в своих силах и хотел попросить одного из охотников сопровождать нас, поскольку место сильно изменилось с тех пор, как он был здесь в последний раз. Я пообещал хорошо заплатить проводнику, а для того, чтобы уменьшить вес каноэ, предложил оставить большую часть тяжелых припасов в хижине до нашего возвращения. После долгого совещания один из охотников согласился пойти с нами. Жена дала ему с собой одеяло и циновку из коры кедра для сна, а также немного еды – в основном вяленого лосося и тюленью колбасу, состоящую из полосок постного мяса, оплетающих сердцевину из жира. Она проводила нас до пляжа, и как только мы оттолкнулись от берега, с милой улыбкой произнесла: «Вы забираете моего мужа. Позаботьтесь о том, чтобы он вернулся ко мне».

Мы отправились в путь около десяти утра. Ветер был попутным, но сквозь завесу холодного проливного дождя можно было различить лишь малую часть голой и унылой ледяной пустыни, до которой мы наконец добрались. Сильный ветер придал нашему каноэ хорошую скорость, и оно торжественно неслось по волнам, словно большой корабль. Мы держали курс на северо-запад, вверх по юго-западной стороне залива, вдоль берега того, что казалось материком, а справа от нас были гладкие мраморные острова. Около полудня мы увидели первый из больших ледников, тот, который я назвал в честь Джеймса Гейки, известного шотландского геолога. От его величественных голубых утесов, виднеющихся сквозь рваные края облаков, исходила дикая, необузданная сила, а грохочущий рокот бури пронзал скрежет рождающихся айсбергов. В полутора часах пути от ледника Гейки нам встретилась небольшая бухта с низким берегом, на который мы втащили каноэ, чтобы его не повредили дрейфующие айсберги. Вопреки моему желанию плыть дальше, мы разбили там лагерь, поскольку проводник настаивал на том, что до наступления темноты мы в любом случае не успеем добраться до большой ледяной горы в верхней части залива, а высадка там опасна даже при свете дня, к тому же это была единственная безопасная бухта на пути к ней. Пока мои спутники обустраивали лагерь, я пошел прогуляться вдоль берега, чтобы осмотреть скалы и ископаемую древесину, которой там было очень много. Все скалы были покрыты свежей коркой льда, даже под водой. Волны еще не успели сбить эту верхнюю полировку, не говоря уже о глубоких царапинах, бороздах и штриховке, оставленных на их поверхности ледником.

На следующий день мистер Янг пожелал остаться в лагере, потому что было воскресенье, а индейцы из-за погоды. Так что я сам отправился в небольшой поход и провел день в одиночестве на горных склонах над лагерем и к северу от него, стараясь узнать что-то новое. Идти вперед под дождем по грязи и слякоти, пересекая вброд множество мутных, забитых валунами потоков, прыгая и пробираясь сквозь доходящие до плеч сугробы – это самый сложный вид альпинизма. После долгого сидения на корточках в каноэ, дрожа от холода днем и ночью в насквозь промокшей одежде, я чувствовал, что мои руки и ноги затекли, но в час испытаний они доказали, что не потеряли ловкости, приобретенной на многих горных вершинах Сьерра-Невады. Я взобрался на хребет высотой полторы тысячи футов, который граничит со вторым большим ледником, но, увы, весь пейзаж заволокло облаками, и я начал опасаться, что так и не увижу панорамного вида, ради которого туда поднялся. Однако через некоторое время облака немного рассеялись, и под их серой бахромой стал различим усеянный айсбергами простор залива, подножия окружающих его гор и исполинские фронты пяти грандиозных ледников, ближайший из которых находился прямо подо мной. Мне впервые удалось осмотреть окрестности Глейшер-Бэй, одинокой пустоши из льда, снега и новорожденных скал, тусклых, унылых и таинственных. Я стоял на возвышенности, куда с таким трудом поднялся, около двух часов, укрываясь от порывов ветра, как только мог, и при этом онемевшими от холода пальцами зарисовывал то, что видел, и сделал несколько заметок в своей записной книжке. А затем стал спускаться вниз по лавиноопасным склонам, борясь с сугробами под проливным дождем, и добрался до лагеря, когда уже начинало темнеть, промокшим, изможденным, но счастливым.

Пока я пил кофе с галетами, мистер Янг рассказал мне, что индейцы были обескуражены и обсуждали возможность возвращения домой, боясь, что я пропаду, каноэ разобьется или по какой-то иной неизвестной причине экспедиция завершится провалом, если мы сейчас не повернем назад. Они расспрашивали его, зачем я поднимаюсь в горы во время бури, и когда он ответил, что мною движет лишь жажда познания, Тойятт сказал: «Должно быть, Мьюр – колдун, раз он ищет знания в таком месте и в такую ужасную погоду».

После ужина, сидя у тусклого костра из ископаемой древесины[26], они еще больше помрачнели и скорбным тоном, под стать завыванию ветра и грохоту волн и ливня, рассказывали старые печальные истории о разбившихся в щепки каноэ, утонувших индейцах и охотниках, замерзших во время снежных бурь. Даже старый отважный Тойятт испугался голого и безжизненного ландшафта, и опасался, что его каноэ, от которого зависела наша жизнь, может попасть в ледяную ловушку, из которой мы не сможем выбраться. Проводник хуна и вовсе прямо заявил, что если я так люблю опасность и собираюсь подойти вплотную к ледяным горам, то он отказывается сопровождать нас дальше, поскольку в этом случае мы все неизбежно погибнем, как и многие его соплеменники, от внезапного подъема айсберга со дна. Индейцы вздрагивали от каждого завывания ветра, и, испугавшись того, что я могу остаться без их поддержки сейчас, когда я наконец оказался среди столь великолепного скопления ледников, я поспешил успокоить своих спутников, поведав о том, что вот уже десять лет я брожу один среди гор и штормов, и удача всегда остается на моей стороне, а значит, им нечего бояться. Шторм вскоре утихнет, и солнце будет освещать наш путь, ибо Бог заботится о нас и направляет до тех пор, пока мы храним в сердце веру и отвагу, поэтому мы должны отбросить все наши детские страхи. Моя маленькая речь произвела должный эффект. Кадачан с некоторым воодушевлением заметил, что ему нравится путешествовать с людьми, приносящими удачу, а почтенный старец Тойятт заявил, что вновь преисполнился уверенности и готов и дальше следовать за мной, куда угодно, потому что моя «уауа» (речь) была «делаит» (очень хороша). Старый воин даже проявил сентиментальность и сказал, что, если каноэ разобьется, он не будет об этом сожалеть, ведь в иной мир он отправится в хорошей компании.

Следующим утром дождь со снегом все еще шел, но южный ветер быстро нес нас вперед и убрал айсберги с нашего пути. Примерно через час мы добрались до второго большого ледника, который я впоследствии назвал в честь Хью Миллера*. Мы проплыли вверх по фьорду и высадились на берег, чтобы немного осмотреть его величественную фронтальную стену. Часть ледника, от которой откалывались айсберги, была около полутора километров в ширину и представляла собой внушительный массив из зазубренных пиков и пирамид, плосковерхих и зубчатых башен самых разных оттенков синего: от бледных, мерцающих и полупрозрачных тонов в расщелинах и пустотах до обжигающе холодных, пронзительно ядовитых оттенков медного купороса на ровных участках стены, откуда только что откололись айсберги. За фронтальной стеной ледник на протяжении нескольких миль поднимался вверх широкими ступенями, будто его отдельные участки последовательно проседали по мере того, как он продвигался на глубину, а затем вода уходила под них. После террасированной области ледниковый язык, словно прерия, необъятным простором плавно тянулся вверх вдоль склонов и каньонов хребта Фэйрвезер*.

Вид на хребет Фэйрвезер из залива Глейшер-Бэй. Рисунок Джона Мьюра из дневника 1879 г.

Оттуда мы за два часа добрались до верховья залива и устья северо-западного фьорда, в верхней части которого индейцы хуна охотятся на тюленей у подножия двух величественных ледников, один из них теперь называется Пасифик, а другой – Хуна. Длина фьорда составляет около пяти миль, а ширина в устье – две мили. Здесь у нашего проводника из племени хуна были припасены сухие дрова, которые мы погрузили на борт. Стоило расправить парус, и наше каноэ на огромной скорости понесло вверх по фьорду, будто штормовой ветер хотел сказать: «Что ж, плывите, коли вам того хочется, в мои ледяные чертоги, но вы останетесь там до тех пор, пока я не пожелаю вас отпустить». Все это время шел дождь со снегом, а в горах не прекращался снегопад, но вскоре после высадки на берег небо начало проясняться. Мы разбили лагерь на скалистом уступе неподалеку от фронтальной части ледника Пасифик и унесли каноэ за пределы досягаемости айсбергов и волн, которые он поднимали. Все айсберги, тесно прижавшись друг к другу, скопились напротив стены, от которой откололись, будто штормовой ветер решил заставить ледник принять своих хрустальных отпрысков обратно в материнское лоно.

Ледник Пасифик. Рисунок Джона Мьюра из дневника 1879 г.

Пока все были заняты обустройством лагеря, я стал подниматься в гору, чтобы осмотреть окрестности. Прежде чем я достиг высоты в тысячу футов, дождь прекратился, и облака на более низких высотах начали постепенно рассеиваться. Медленно поднимая свой белый подол, они скапливались, образуя великолепные крылья, у гор, вздымающихся прямо из ледяного простора моря. Я никогда прежде не видел таких высоких белых гор и столь великолепного ледника. Поднимаясь выше для лучшего обзора, я делал заметки и наброски, стараясь максимально использовать драгоценное время, когда струящийся сквозь сияющие края облаков солнечный свет озарял зеленые воды фьорда, сверкающие айсберги, хрустальные утесы огромного ледника, обширные белоснежные ледяные поля и девственно-чистые и одухотворенные вершины хребта Фэйрвезер, которые то появлялись, то вновь скрывались из виду. Представшая перед моим взором ледяная пустыня казалась неописуемо первозданной и возвышенной.

На юге виднелся широкий ледниковый щит, волнистой равниной простирающийся от фьорда Пасифик на переднем плане до самого горизонта. На его поверхности то тут, то там проступали горы, такие же белоснежные, как засыпанный снегом лед, в который они были погружены более чем наполовину. Несколько больших ледников залива брали здесь начало. Это наглядный пример того, как огромный ледник покрывает холмы и долины, которые еще не готовы появиться на свет, более того, в его утробе сейчас формируются те черты, которыми будет обладать ландшафт, когда в свое время ледник растает, а земля, обласканная солнечным теплом, станет плодородной. На западе почти все видимое пространство занимали великолепные горы Фэйрвезер, самая высокая гора немыслимой красоты достигала не менее шестнадцати тысяч футов в высоту. От основания до вершины каждая гора, каждый пик и водораздельный хребет этой могучей горной цепи был безупречно белым, словно его покрасили. Мне представлялось, что снег может удержаться на самых отвесных склонах и скалистых обрывах, только если попадет на эту поверхность мокрым, а затем примерзнет к ней. Но этот снег явно не был мокрым. Должно быть, ветер разбивал снежинки на крошечные частички размером с пылинку, которые могут закрепляться не только на крутых склонах, но даже на массивных закручивающихся книзу снежных карнизах. Вдоль основания этого величественного хребта простирался ледник Пасифик, подпитываемый множеством притоков и впадающий в верхнюю часть своего фьорда двумя потоками, каждый шириной около мили, которые частично разделены одиночной скалой высотой около тысячи футов.

Спускаясь с горы, я сиял, как сверкающие на солнце ледники. Вернувшись в лагерь, я застал индейцев сидящими вокруг весело потрескивающего костра, теперь, когда мы достигли самой дальней точки нашего путешествия, а долгий страшный шторм наконец закончился, они были совершенно счастливы. Какими восхитительно умиротворяющими и дарящими надежду были яркие звезды в морозном небе, и каким незабываемым грохотом сотрясали айсберги торжественное безмолвие ночи! Я был слишком счастлив, чтобы спать.

Следующим утром на рассвете мы пересекли фьорд и высадились на южной стороне скалы, разделяющей стену большого ледника. Усатые мордочки тюленей были повсюду в промежутках между айсбергами, и я не мог помешать Джону, Чарли и Кадачану стрелять в них. К счастью, пострадали немногие, если таковые вообще были. Оставив индейцев присматривать за каноэ, я взобрался на вершину стены, прорубив множество ступенек во льду, прилегающем к разделительной скале, и оттуда смог осмотреть ледник. В одном удобном месте я спустился примерно на полсотни футов под край ледника, где были отчетливо видны следы ледниковой денудации. Продвинувшись дальше, я обнаружил, что поверхность ледника рассечена трещинами и имеет форму ступеней, как и на леднике Хью Миллера, будто они образовались под действием приливов и отливов. На протяжении пятнадцати или двадцати миль напоминающий реку ледниковый язык лежал почти горизонтально. По мере его отступления опустевшее ложе будет заполнять океанская вода, образуя таким образом длинное продолжение фьорда с теми же характеристиками, которые сейчас имеют фьорды, уходящие в глубь континента на юге, где когда-то к морю подходило множество больших ледников, от которых в наши дни почти ничего не осталось. Именно так в этих скованных льдом землях происходит расширение морской акватории, которое делает берега еще более живописными. Скала, разделяющая ледник, имеет высоту около тысячи футов и плотно окружена льдом. Еще совсем недавно она находилась на глубине не менее двух тысяч футов под поверхностью льда, а в нынешних климатических условиях скоро станет отполированным ледником, островом посреди фьорда, как и тысяча других островов в этом прекрасном архипелаге. Постепенно высвобождаясь из своей ледяной гробницы, она наглядно иллюстрирует процесс рождения заметной черты ландшафта: ледник производит на свет свое дитя – гору.

[26] Вероятно, речь идет о лигните (буром угле) – ископаемой слабоуглефицированной древесине (в основном хвойных растений) бурого цвета, сохранившей древесную структуру. Лигнит образуется под низким давлением из торфа и может использоваться как топливо.