– Один осел стащил другого.
Девочка, несмотря на негодование, прыснула.
Корчак сжал ее маленькую ладошку в своих старческих руках, сказал:
– Пойдем-ка мы с этими ослами разберемся, – и удалился вместе с девочкой.
Мы с Даниэлем остались один на один. Дети вокруг засуетились, сдвигая стулья и столы для обеда. Никто из воспитателей ими не руководил. Эти дети сами знали, что делать, чтобы их маленькая община функционировала.
– Что ты тут делаешь? – спросил Даниэль, явно не зная, радоваться моему появлению или тревожиться.
Я замялась: кругом сновали дети, а мне не хотелось их напугать, во всеуслышание объявив, что немцы зачищают приюты. Да и собственно, с чего я взяла, что это правда? Может, это просто один из множества циркулирующих по гетто слухов, а я приняла его на веру?
– Я тебе все расскажу на крыше, – наконец ответила я.
Даниэль в нерешительности огляделся. Помогать детям накрывать столы – это как раз входило в его обязанности.
– Я быстро, – пообещала я, и он кивнул.
Пока мы поднимались по лестнице на крышу, я соображала, что именно намерена ему сказать. Если приютских детей депортируют – пусть не сегодня, но все равно рано или поздно это произойдет, – Даниэль не должен разделить их судьбу. Он должен жить. Должен остаться со мной. Но разве он покинет детей? Корчак никогда бы так не сделал. Он ведь отказался от спасения. А Даниэль Корчака обожествляет. Если его приемного отца и всю приемную семью затолкают в вагон для скота, как он их бросит? Что может подвигнуть Даниэля остаться со мной?
Наша любовь. Наша любовь больше, чем его любовь к Корчаку. Наверное…
– Эта пьеса, – сказал Даниэль, открывая слуховое окошко, – называется «Прощание с Сарой».
Его слова прервали мои размышления.
– Корчак сам ее написал. Хочет подготовить детей к смерти. Чтобы они не боялись, а смотрели на конец жизни как на избавление.
Ничего печальнее я в жизни не слышала.
Даниэль вылез в окошко, и я последовала за ним. Над нашей крышей безжалостно палило полуденное солнце. Хорошо, что мы обуты: на раскаленной черепице хоть яичницу жарь – было б откуда взять яйца. О том, чтобы сесть, и речи быть не могло, только если на одну из валяющихся на крыше досок, из которых Даниэль еще до начала акции собирался соорудить для нас небольшой навес от дождя.
– Так зачем ты пришла? – осведомился он. Солнце лупило по нам.
– Перебирайся к нам на Милую! – выпалила я и сама изумилась собственным словам. Но Даниэль изумился еще больше. Уставился на меня так, будто я рассудок потеряла.
– Они скоро и до приютов доберутся, – в отчаянии проговорила я. Но уже знала, что Даниэль скажет: мое место здесь. С детьми. С Корчаком.
И поскольку ответ был мне ясен, Даниэль его даже озвучивать не стал.
– Сейчас на улице слышала, – добавила я. – Кто-то крикнул, что СС собирается вас забрать.
Это известие Даниэля все-таки встревожило. Боялся он не столько за себя, сколько за детей, но все-таки собственная жизнь тоже была ему дорога. Все-таки он не сумасшедший.
– Пойдем со мной! – взмолилась я.
– Не могу. Ты же знаешь.
Я со злостью смотрела на него.
– Это за пределами моего разумения, – ответила я излишне резко. Впрочем, учитывая, как я на него разозлилась – он даже не колебался ни секунды! – может, это было еще и мягко. – Ну умрешь ты с ними – им от этого какой прок?
– Мое место рядом с ними.
– Это не ответ! – рявкнула я. – Я спрашиваю: какой им прок от того, что ты умрешь вместе с ними?
– Они мои братья и сестры. Я им нужен. – Он тоже начал злиться. Не так бурно, как я, но по меркам Даниэля это уже все равно что выйти из себя.