Я осторожно ухватилась за стену обеими руками и потихоньку высунулась из-за нее, чтобы разведать обстановку. Между стеклом и проволокой мне видна была польская сторона. И тут я поняла, что я круглая дура и все мои умозаключения гроша ломаного не стоят: контрабандисты, с которыми я должна была встретиться по нашу сторону стены, все-таки успели тут побывать. Но они бросили лестницу и удрали, когда увидели то, что теперь увидела я: к стене отовсюду стягивались немецкие войска. В полной тишине. Организованно. Стремительно. Дисциплинированно.
Во многих местах, как, например, метрах в двухстах от меня, они уже замыкали цепь окружения. С какой целью немцы берут гетто в кольцо, я не знала, но было ясно: ни секунды больше нельзя торчать над стеной, моя голова – прекрасная мишень. Я поспешно слезла по лестнице вниз и, оставив ее у стены, бросилась по пустынным улицам прочь. Позади, над стеной, уже вставало солнце. До дома мне незамеченной не добраться… Я поспешно юркнула в первый попавшийся подъезд и вскоре заснула от переутомления.
А через несколько часов проснулась от шума на улице. Я с трудом поднялась на ноги – рука по-прежнему болела чудовищно – и вышла наружу. Тут-то стало ясно, зачем гетто оцепляли солдаты. Всюду висели плакаты:
Я прочла и подумала лишь одно: Хелмно.
15
Хелмно.
Хелмно.
Хелмно!
Перед внутренним взором замелькали ужасные картины: как Ханну, маму, Даниэля, меня и еще целую толпу народу загоняют в грузовик под окрики солдат и лай овчарок. Дверь запирается, и мы остаемся в кузове, притиснутые друг к другу. Дышать в затхлой тесноте почти нечем, глаза не сразу привыкают к темноте. Других людей я скорее ощущаю, чем вижу. Слышу их лихорадочное дыхание и почти осязаю их страх. Люди гадают: куда нас повезут? А я знаю: никуда.
Мы слышим, как заводится мотор. Но машина не двигается с места. А зачем? Ехать ей ни к чему. Главное – чтобы выхлоп шел. Труба отведена в кузов.
Люди растеряны. Те, кто посообразительней, быстро смекают, что происходит. И кричат:
– Они нас убьют! Они нас убьют!
Мы начинаем кашлять, Ханна рядом со мной хватает ртом воздух, мама корчится в судорогах. Я из последних сил борюсь с тошнотой. Напрасно. Меня рвет. Теснота такая, что рвота летит на других людей, ей и упасть-то на пол негде.
Люди в панике: сквозь тьму, сквозь клубы дыма они рвутся к дверям. Но двери, разумеется, никто не открывает. Напирающая толпа давит тех, кто стоит у самого выхода. Люди в таком смятении, что им плевать на других. И то, что Ханна упала на пол, им безразлично. Они топчут девочку, а она кричит. Кричит. Кричит.
А потом перестает.
Я хочу поднять сестренку с пола, но не могу к ней пробиться, человеческая масса оттесняет меня в сторону. Люди хрипят, на последнем издыхании молят о помощи и пощаде. Кто-то уже оседает на пол. Теряет сознание.
Ханну я больше не вижу. И маму тоже. В темном кузове среди копоти и дыма вообще ничего уже не разобрать. Даниэль из последних сил пытается поддержать меня: даже умирая, он старается мне помочь. Но сказать ничего не может, только кашляет.
Сознание ускользает, я уже даже хрипеть не могу. Даниэль не в силах больше устоять на ногах, и мы падаем на пол. Или, лучше сказать, на тела. Сверху на нас валятся другие люди, продержавшиеся чуть дольше, чем мы. Они давят нас сверху. И я не могу больше дышать… не могу дышать… не могу…
Я хватаю ртом воздух, стоя перед плакатом, словно меня уже затолкали в душегубку.
– Да не переживайте вы, девушка! – Меня похлопал по плечу дедок, на котором даже в теплый летний день поверх рубашки красовалось пальто – наверное, пиджака у него уже просто не было. – Немцам не хватает рабочих рук, кто-то должен возделывать поля на Украине, в Белоруссии. Потому нас и переселяют!
Не то чтобы он убеждал себя в этом от отчаяния – мне показалось, что он действительно в это верит. Амос бы встряхнул его как следует и гаркнул: «Только такого старого хрыча, как ты, немцам на полевых работах не хватало!»
Вовсе Амос не идиот, как я подумала.
Скотина – может быть.
Фанатик – точно.
Но совсем не идиот.
Он и его друзья это предвидели. А остальные были слепы. И я в том числе.
– Да и потом, – дедок улыбнулся, – может, ты, в отличие от меня, не подлежишь отправке.
Не подлежу отправке?
Ах вот оно что – тут есть исключения!
В объявлении перечислялись категории людей, которых на восток переселять не будут: евреи, занятые на немецких производствах, в больницах и в службе дезинфекции. Кроме того, члены и сотрудники юденрата, а также служащие еврейской полиции…