– Что?
– Это ты о ней заботишься и пытаешься ее воспитывать.
Что правда, то правда.
– Ты мать Ханны, – повторила мама.
– Нет, – ответила я, – мать у нее одна, и это ты.
– Я давно уже никакая никому не мать, – грустно отозвалась мама, – и мы обе это знаем.
Тут уж я возражать не стала.
– И за то, что ты заменила Ханне мать, я тебе благодарна больше всего.
Да не нужны мне благодарности! Лучше стань нам снова мамой, черт возьми!
– Тебе я как мать дала мало…
Я вздохнула. Хорошо, конечно, что она это понимает, но как тут не злиться? Момент для разговора по душам выбран ну совсем неудачный. У меня сейчас других забот полно. Нужно хоть чуточку вздремнуть, чтобы набраться сил перед ночной вылазкой.
Я была так измотана, что предпочла бы несколько дней проваляться под одеялом. Но Ашер на меня рассчитывает, и, если операция контрабандистов сорвется из-за нерадивой девчонки, я дорого за это заплачу. И Руфь, которая за меня поручилась, тоже. А то и вся моя семья: Ашер – большой любитель показательных расправ, чтобы никто даже и не думал ослушаться его приказов.
Я слишком далеко зашла, чтобы теперь отсиживаться дома.
Почему нельзя и вправду взять и нырнуть в волшебную книгу, прихватив всех дорогих и близких? Или – того лучше – отправиться в Англию и там вместе с лордом Питером Уимзи раскрывать преступления?
– Я люблю тебя, – сказала мама.
Я с трудом подавила стон. В другой вечер я была бы счастлива услышать от нее эти слова – как давно она их не произносила! – но сегодня ничего, кроме раздражения, они не вызвали.
– И отец тебя тоже любил.
Тут уж я стона не сдержала.
– Да, любил, – с нажимом повторила мама.
– И наверное, поэтому всегда выделял Симона, – резко ответила я.
– Любовь – сложная штука, – отозвалась мама.
Я села на пролежанном матрасе и едко засмеялась.
– Каждый человек имеет право на свои слабости, – сказала мама, – тем более при такой-то жизни. Не суди слишком строго.
Я молча смотрела на нее сверху вниз.
– Нечего нос задирать! – вдруг рассердилась мама и тоже села. – Папа для нас расстарался, все сделал, что мог. Большее ему было просто не под силу. Он был добрый, мягкий человек. Толстокожим эгоистам живется проще!
Она не просто примирилась с папиным роковым решением – она все ему простила.
А вот я не могла.
– Я знаю, – сказала она уже спокойнее, – что нельзя заставить любить. Но если кто-то говорит, что любит тебя…
Вот она только что сказала, и Даниэль говорит регулярно.
– …и ты тоже любишь этого человека, то самое правильное, самое честное – ответить тем же.