Они обернулись и увидели хорошенького зайчика. С повязкой на глазу, в большой широкополой шляпе и с подзорной трубой в лапе.
– Капитан Морковка! – представился заяц.
Услыхав такое имечко, дети не смогли удержаться от смеха и прыснули.
Капитану Морковке это категорически не понравилось. Он завопил:
– Вы умрете!
Ханна опять захихикала:
– В исполнении такого милого зайчишки звучит как-то не очень устрашающе!
– А в моем? – громыхнуло рядом.
Они снова крутанулись на месте. Перед ними стоял гигантский волк-оборотень. На усах у него висели лоскутья мяса, и оставалось только гадать, от чего – или от кого – он их отхватил.
– Так гораздо страшнее, – пролепетала Ханна.
– Н… н… не надо б… б… было книгу красть, – прозаикался Рыжик Бен.
Но Ханна отважно возразила:
– Лучше умереть здесь, в открытом море, чем еще хоть миг прожить в гетто.
Тут сестрица замолкла, буркнула что-то вроде: «Продолжение завтра. Если, конечно, живы будем» – и закрыла глаза. Через минуту она уже громко храпела.
А я лежала без сна, до глубины души потрясенная этой сказкой: сестренка, оказывается, предпочитала смерть прозябанию в гетто.
Я и думать не думала, что она так страдает. А я еще сволочилась, вязалась к ней со своими запретами. Неудивительно, что в начале сказки мне досталась роль злой гувернантки.
– Я знаю, сколько ты для нас делаешь, Мира.
Я вздрогнула. Мать вдруг заговорила со мной? Она давно уже по большей части молчит. А уж тем более ночью.
Ханна даже не проснулась. Вовсю храпела на своем матрасе и видела сны – надеюсь, без участия Рыжика Бена. А если и с участием, то, хочется верить, без непристойностей.
– Ты думаешь, я ничего не понимаю, – продолжала мама. – Но я все прекрасно вижу.
Она лежала на матрасе рядом со мной и даже не пыталась понизить голос до шепота. Она знала: когда Ханна только заснула, ее даже немецкие пушки не разбудят.
– Ты огромная молодчина, – сказала мама.
Удивительно: за несколько секунд она сказала больше, чем иной раз говорила за целый день.
В лунном свете я видела, что она улыбается. Не обычной своей отсутствующей улыбкой, по которой ясно, что она в этот миг вновь проживает какое-то сладостное мгновение с папой. Нет, мама улыбалась осознанно. Ее похвала мне польстила, хотя я и не ожидала ничего подобного.
– Тебе лучше? – спросила она.
С ума сойти: она давно уже не интересовалась моим самочувствием. С другой стороны, раньше я не заявлялась домой с зашитой раной.
– Да в порядке все, в порядке, – успокоила ее я.
– Ханна не права, – сказала мама.
– В чем это? – удивилась я.
– Ты и есть ее мать.