Со дня папиной смерти она ни разу не говорила так много и пространно. Я, конечно, понимала, что утишу ее боль, если скажу: «Я тоже тебя люблю».
Но я была слишком сердита на папу. И на нее. С чего я вдруг буду ее утешать? Мне вообще скоро через стену лезть. А она только о себе и думает, эгоистка!
Мама вдруг улыбнулась. Печально. Но улыбнулась.
– Не можешь, – констатировала она и ласково потрепала меня по щеке. Легла на свой матрас, укрылась тощим серым шерстяным одеялом и закрыла глаза.
Теперь уже я себя почувствовала эгоисткой.
Но вымолвить «Я тебя люблю» так и не смогла.
14
Разумеется, глаз я так и не сомкнула – слишком была зла. На маму, на Ханну, на Амоса и на его спесивую подружку. Он назвал меня при ней «девчонкой», и, хуже того, я в ее присутствии действительно чувствовала себя маленькой девочкой. Даже на Даниэля я злилась: не поделишься с ним никакими планами, а еще друг называется!
Я чувствовала себя ужасно одинокой.
Но больше всего зло брало на саму себя: поперлась за Амосом, попала Захарии под горячую руку – на него я, кстати, тоже злилась, – а теперь под моросью бегу по ночному гетто, хотя давно уже комендантский час: если наткнусь на патруль, меня пристрелят на месте.
С немцами лучше не встречаться.
Непривычно шагать по пустым улицам. Днем на них столько народу, яблоку упасть негде, а теперь в свете немногочисленных фонарей, которые еще работали, улицы казались такими большими, такими широкими, что мне сделалось не по себе.
Я приближалась к месту встречи на углу Жимней и Желязной. Шла осторожно. Каждый отрезок стены – и этот тоже – охраняется. Само собой, где-то здесь есть пост из немцев или из еврейских полицаев, которым люди Ашера платят большие деньги. А вдруг среди полицаев окажется мой брат? Да нет, вряд ли. В мае Руфь видела его в отеле «Британия», и Симон похвастался ей, что он уже не мелкая сошка, патрулирующая улицы, а сотрудник отдела, поддерживающего контакты с польской полицией. Руфь, конечно, не знала, правда это, или Симон – как и многие другие клиенты публичного дома – просто выпендривается. Тем более что в постель он отправился не с Руфью, а с ее товаркой. И та потом со смехом рассказывала другим девушкам о том, как мало он искушен в любовном искусстве.
Вот уже видны очертания стены в конце Жимней. Хотя умом я знала, что стена – дело рук человеческих, в слабом свете фонарей да под моросью она казалась творением природы. Непреодолимый вал, который возник вместе с самой землей и будет стоять и тогда, когда людей не станет. Ни евреев, ни немцев.
Колючая проволока, натянутая поверху, издалека напоминала терновый лес из Ханниной сказки про человека-колючку, который не мог прикоснуться к любви всей своей жизни, девушке по имени Вера, потому что боялся ее поранить.
Битое стекло на стене я с земли разглядеть не могла, но живо представила, как оно режет мне ладони. И замерла посреди улицы. Как же я полезу на стену с раненой рукой? Хоть Амос и промыл порез, на месте одного из стежков началось воспаление, и сшитая нитками кожа так натянулась, что грозила лопнуть при любом резком движении. В надежде уберечь руку я надела кожаную куртку, но боялась, что это мне не особо поможет.
Я вжалась в нишу подъезда и стала с безопасного расстояния наблюдать за углом улиц, куда Ашер велел мне явиться. Там не было ни души. Я решила подождать.
Вот уже 4:30. 4:35. 4:40. По-прежнему никого. Ни контрабандистов. Ни еврейских полицаев. Ни одного человека. Скоро встанет солнце, и моя и без того рискованная вылазка превратится в чистое самоубийство.
Может, лучше дать деру? Но – навлечь на себя гнев Ашера? А может, подойти к стене поближе, посмотреть: вдруг другие контрабандисты из банды «Чомпе», с которыми я должна встретиться, прячутся где-то там, в тени?
Выбор тот еще. Уйти – значит рискнуть, что свирепая месть Ашера обрушится и на меня, и на Руфь, и на всю мою семью. Подойти к стене – подвергнуть опасности «всего-навсего» собственную жизнь…
У меня уже даже не было сил злиться, что я поставила себя в такое положение. Я была в полном отчаянии.
Решившись, я покинула укрытие и направилась к стене. С каждым шагом она казалась все громаднее.
Когда я уже различала под колючей проволокой битое стекло, рана вдруг вспыхнула огнем – или мне так показалось. На лбу и шее выступила испарина, но я заставила себя не сбавлять шагу и дошла до угла улицы. Вот она, стена – в каких-нибудь пяти метрах от меня. Но людей вокруг как не было, так и нет. В чем дело-то? Охранников не видно, значит, взятку свою они получили. Как долго они будут отсутствовать? От назначенного времени прошло уже десять минут. Но главное: где другие контрабандисты? Если бы мне предстояло действовать в одиночку, Ашер, наверное, дал бы мне более подробные инструкции?
Дело пахло керосином. Пот катился за воротник. Надо отсюда убираться. Ашер не сможет поставить этот побег мне в вину: операция явно провалилась, толком даже не начавшись.
Решено: бегом домой! Я развернулась спиной к стене и вдруг увидела в нескольких метрах от себя приставную лестницу, валяющуюся на дороге. Не поймешь: то ли ее просто так бросили, то ли специально положили. Что, если она предназначена мне? Чтобы я приставила ее к стене и забралась наверх – а на той стороне меня встретят польские проводники, которые подскажут, что делать дальше? Но тогда Ашер опять-таки должен был меня предупредить. Или нет? Что я, в сущности, знаю о том, как он организует эти вылазки?
Но если все так, соображала я, значит, мне предстоит переправить в гетто не продукты. Будь это продукты, под стеной бы ждали люди с тележками – надо же куда-то грузить добычу. Возможно, мне придется переправлять через стену американские доллары – самую твердую валюту в гетто, во всей Польше, да что там! – во всем мире.
И был только один путь узнать, какое же задание мне приготовлено, – все-таки вскарабкаться по лестнице на стену.
Я сделала шаг к лестнице и в нерешительности остановилась над ней. Ну же, хватит мешкать! Время, купленное бандитами у охраны, может истечь в любую секунду. Руки у меня тряслись, но, когда я коснулась грубой древесины лестницы, дрожь немножко утихла. Я прислонила лестницу к стене там, где была тень, подальше от светлого круга, который отбрасывал уличный фонарь. Высотой она была метра два с половиной, оставшийся метр придется подтягиваться. Это с нерабочей-то рукой! Везет так везет! Ну хоть морось прекратилась. И на том спасибо. Я полезла наверх. Перекладина за перекладиной. Быстро, впопыхах. Раз уж я ввязалась в это безумие, то чем скорее управлюсь, тем лучше.
Добравшись до верхней ступеньки, я крепко уцепилась здоровой рукой за боковину лестницы, а раненой потянулась наверх, чтобы расчистить от осколков место, где я собиралась влезть на стену. В ране адски стреляло, но я изо всех сил старалась не обращать внимания на боль. Осколки были крупные, и надо было не только не порезаться – я ведь даже не подумала взять перчатки, овца безмозглая! – но и следить за тем, чтобы ни один из них не упал на землю.
Над стеклом вилась колючая проволока. Мне вспомнились истории о солдатах, которые в Первую мировую погибали, запутавшись в колючей проволоке. Если я ее аккуратно приподниму, может, получится подлезть снизу? Даже если получится, то как я спущусь с той стороны? Подставит ли мне лестницу проводник – если кто-то меня вообще ждет? Может, позвать, проверить, откликнется ли кто-нибудь? Ну нет, слишком велика опасность привлечь внимание тех, кого не надо.